Книги > Контроль. Сценарий фильма.

> Контроль. Сценарий фильма.

ПРОЛОГ

Сосновый лес. Весна. Последние островки снега. Прямо на зрителя шагают два сверкающих офицерских сапога.

Лицо молодой женщины на мокром песке. Полированный сапог легонько, незлобно, но настойчиво тычется в это лицо.

ХОЛОВАНОВ:

- А теперь целуй мой сапог.

ПЕРВЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ:

- Цалуй же, дурочка. Чаво тебе. Пацалуй разочек, мы тебя и стрельнем. И делу конец. И тебе не мучиться, и нам на футбол не опоздать. Ну... а то, сама знаешь...

ВТОРОЙ ИСПОЛНТЕЛЬ с явным наслаждением выворачивает ее руку высоко за спину:

- Орать не хочешь? Гордая? А я и не таким гордость ломал.

ПЕРВЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ:

- Кончай ее, командир. Не будет она сапог целовать. Ты ж ее знаешь.

ХОЛОВАНОВ:

- Заставлю.

ВТОРОЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ, мачтательно:

- "Спартачку" сегодня хвоста надрать бы...

ПЕРВЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ:

- Дай ка я ее...

Второй отпускает ее руку. Рука падает плетью. Первый, примерившись и хорошо размахнувшись бьет тяжелым яловым сапогом ниже ребер.

Она захлебывается воздухом и теряет сознание.

Камера отходит, открывая широкую панораму. Лес сказочной красоты, как на картинах Шишкина. На широкой поляне ров. Заполнен трупами. Весна 1939 года. Великое очищение страны близится к завершению. И этот, один из заключительных массовых расстрелов, тоже почти завершен. Молодой исполнитель медленно идет по отвалу песка, изредка стреляет в кучу трупов. Другой исполнитель, спрыгнув в ров, добивает ломом тех, кто подает признаки жизни. Трое убирают рабочее место: собирают стреляные гильзы, шапки расстрелянных, еще какие-то вещи. Все это - в ров. Завхоз команды исполнителей разливает прозрачную бодрящую жидкость в граненые стаканы. Завершившие работу, подходят, пьют, закусывают солеными огурцами и копченой колбасой. Тут смех и шутки, как бывает в групе хороших ребят, добросовестно исполнивших свой долг, кончивших трудную и очень нужную людям работу.

Немой вопрос исполнителей с лопатами: ну что, засыпать или как?

Немой ответ: да там командир еще с последней разбирается.

ВТОРОЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ:

- Я же говорил, не до конца мы ее.

Она медленно приходит в себя, не понимая, где находится и чье это избитое лицо отражается в зеркале сапога. Выражение лица понемногу наполняется смыслом. Вскипает холодная глубинная ярость. Ярость подступает к горлу и даже слегка вырвалась еле слышным рыком. Ее тело распластано на земле. Ее лицо у их ног. Никто не смотрит в это лицо. А если бы посмотрел, то отшатнулся бы, увидев, как легко и просто с современного человека, с худенькой девочки сошли легкие наслоения тысячелетий цивилизации и осталась неандертальская девочка-людоед со страшными синими глазами. Мгновенье назад была комсомолочка с белыми косичками. Стала девочка-зверь. Взревела она ликующим победным рыком и, разогнувшись могучей пружиной, бросается на сверкающий сапог, охватывая обеими руками.

Она бросается с тем клокочущим в горле ревом, с каким юная львица бросается на своего первого буйвола. Она явно знает, как ломать человеческие ноги: левый захват и толчок плечом ниже колена. Важно, толкнув под колено плечом туда, где нервов узел, всем своим весом удержать вражью ступню на земле.

Холованов валится назад с протяжным воем от внезапной нечеловеческой боли. Тут же она вгрызается зубами в этот сапог. Зубы ей все равно не надо больше беречь.

Исполнители бросаются на нее. Бьют. Тащат ко рву. Позади, волоча за собой ногу и матерясь, спешит Холованов. Лицо перекошено. Немой крик: не троньте! Она моя! Я ее убивать буду!

Она смеется над ними разбитым окровавленным ртом. Она знает, что победила. Они хотели унизить ее перед смертью. Но она сильнее.

Ее голову угнули над краем рва. Позади и над нею - Холованов. Он поднимает пистолет.

Звучит оглушительный выстрел.

Самым крупным планом ее застывшие глаза. Громовой звук выстрела катится вдаль затухая. Ему на смену откуда-то из-за леса, из-за кадра тихо выплывает мелодия "Дунайские волны".

ТИТРЫ.

ЭПИЗОД 1.

Ее глаза самым крупным планом. Звук выстрела катится за горизонт и затухает. Камера отходит. Те же глаза, но лицо совсем другое: юное, свежее, радостное. Всей силой кинематографа следует выразить мысль, что с этого момента идет рассказ о том, с чего же все это началось, и как она дошла до жизни такой. Вернее - до смерти.

Камера отходит дальше, открывая момент приземления. Купол парашюта еще не погас, она еще не разомкнула замок подвесной системы. Легким ветром купол тянет вперед по полю, а с ним и парашютистку. Но она умело этому сопротивляется, упираясь ногами в землю, одновременно гасит купол, проворно выбирая две нижних стропы.

ИНСТРУКТОР СКВОРЦОВ:

- Молодец, Настасья, ах, молодец! Если и дальше так будешь стараться, я тебе обеспечу светлое будущее. Я тебя за три парашюта продам!

НАСТЯ, в тон ему:

- А может, мне цена пять парашютов?

СКВОРЦОВ:

- Эк, хватила! Пять! Впрочем, почему бы цену не заломить? Не пять, конечно, но четыре за тебя смело просить можно. Хочешь сегодня еще разок прыгнуть?

НАСТЯ:

- Хочу, только времени нет. Родной завод ждет меня. "Серп и молот". Подметальное дело. Вторую сталинскую пятилетку досрочно выполнять предписано.

ЭПИЗОД 2.

Метла метет цементный пол. Камера отходит, открывая огромный пустой цех и одинокую уборщицу. Лицо сосредоточено. Работает старательно. Тихо за кадром - "Волны".

ЭПИЗОД 3.

Парашютистки шеренгой.

СКВОРЦОВ перед строем:

- Некоторые думают, что главное в парашютном деле - укладка, прыжки, приземление. Нет, куколки мои тряпочные, после приземления самое главное только и начинается. Надо парашют спрятать, с места приземления уйти. Поэтому каждый день я вас на полный марафон гонять буду. Уходя от преследования, надо уметь переплыть реку. Поэтому каждый день мы будем плавать. Бассейна у нас нет. Москва-река - наш бассейн.

ПЕРВАЯ ПАРАШЮТИСТКА:

- А зимой?

СКВОРЦОВ:

- Зимой у Серебряного бора нам ледокол дорожку ломать будет.

ЭПИЗОД 4.

Метла метет пол. За кадром медленно (одним пальчиком) кто-то тихо выводит "Дунайские волны". Настя метет, слегка раскачиваясь в такт мелодии. Мелодия нарастает. Ритм меняется. По диагонали экрана - парашюты в небе, самбисты бросают друг друга на ковре, ноги бегущих спортсменов, - кросс по пересеченной местности с препятствиями, потные лица, срывающееся дыхание, стрельба в тире, снова бег и снова парашюты. Изображение растворяется и отходит, остается одна Настя в холодном пустом цеху. Она танцует вальс с метлой, как с партнером.

ЭПИЗОД 5.

СКВОРЦОВ перед строем:

- В Москве зимы не бывает. Редко-редко до минус тридцати доходит. Это у нас в Сибири холодно. А тут тепло. Всегда. Потому запрещаю воду ногой трогать. Запрещаю рукой. Незачем ее трогать. Температуру воды на глаз видно. В лед не превратилась - значит теплая. В воду входить быстро. В воду входить так, как парашютист входит в пустоту. Ясно?

СТРОЙ ДРУЖНО:

- Ясно!

СКВОРЦОВ, с секундомером в руке:

- Тогда одна минута на раздевание... пошла. А с завтрашнего дня раздеваться будем быстро.

ЭПИЗОД 6.

Грязная заскорузлая рука решительно раздавила окурок о жестяную поверхность стола, ухватила бутылку, в которой оставалось еще на треть, и наполнила стакан. Мастер Никанор выпивает содержимое и направляется в пустой полутемный цех.

НИКАНОР:

- Штой ты, Настасьюшка, домой-то не спешишь?

НАСТЯ:

- Вы же знаете, Никанор Иваныч, что нет у меня дома.

НИКАНОР:

- Где же ты, Настасьюшка, ночи проводишь?

НАСТЯ:

- Здесь и провожу. Негде мне больше.

НИКАНОР:

- Непорядок. Кто узнает, подозрения пойдут: не ты ли ночами стекла толченые в станки сыплешь? Сама знаешь: враги кругом да вредители. Тут же вспомнят, что родитель твой большим воинским чином был, да врагом оказался. А яблочко от яблоньки... В НКВД донесут...

НАСТЯ:

- Я тогда, Никанор Иваныч, на вокзал пойду или в сквере на лавочке.

НИКАНОР:

- Поздно. Если одну ночь в цеху уже провела, этого и достаточно. За такое в наше время сажают. Заметут тебя по вражьей статье. Но ты не бойся. Я за тобой давно слежу. Я за тебя горой. Со мной в дружбе состоять будешь - никому не донесу.

НАСТЯ:

- Спасибо, Никанор Иваныч.

НИКАНОР:

- Сюда иди. У меня в кабинке и матрас сесть, и укрыться есть чем. Там и спи каждую ночь.

НАСТЯ:

- Никанор Иваныч, я уж как-нибудь.

НИКАНОР:

- Сюда, говорят, иди!

Прижимает ее всю, и охватывает. Жаром дышит и водкой с чесноком.

НАСТЯ, тихо:

- Не надо.

Никанор звереет на глазах, рвет ее комбинезон сверху вниз и жмет к себе. Лицо Насти из-за плеча Никанора. Выражение стремительно меняется из просящего в решительное. А у Никанора глаза жеребячьей кровью налиты, дышит печью огнедышащей. Вцепился ей в плечи лапами. Не отпустит. Злость аж капельками с зубов каплет. Такому не откажи. Растерзает. Чуть расслабляет Настя плечи свои, и Никанор совсем наваливается. Тут она его легонько правым коленом и двинула. Согнулся Никанор, Настю отпустил, руки туда прижал, где ноги сходятся. А это тот самый момент, о котором каждый самбист мечтает. Сцепила Настя обе кисти замком в один кулак, вознесла его выше и врубила мастеру своему по загривку. Охнул Никанор, на оба колена пал. Это совсем хорошая ситуация. Знает Настя, что бить его надо, пока на коленях. Не дать вскочить ему. А то лопатой зашибет, никакое самбо не поможет. Потому - удар еще один и по тому же месту. По загривку. Но теперь уже ногой: правое колено к подбородку и разгиб резко вниз. Ребром ступни по шее. Охнул Никанор. Тут бы ему и объяснить, что, мол, промашка вышла, и не хотел он ее обидеть. И уж рот открыл, а она ему ногой в дых так двинула, что булькнуло-чавкнуло в Никаноре, и все слова разом забылись, а если бы и вспомнились, так не продохнуть, не то, что слово вымолвить. А она его пяткой сверху вниз по печени или еще по какой-то внутренности чувствительной так двинула, что пошли круги зеленовато-фиолетовые. И уж ботинки обувает. Обула. Теперь тот же прием, но только ногой, обутой в большой несгибаемый пролетарский ботинок, - по внутренности чувствительной. Следующий удар ботинком - в левый глаз. Тут же и в зубы мастер Никанор получил. Тем же ботинком.

Правой лапой махнул Никанор, чтоб за ногу Настю захватить да дернуть. Увернулась Настя от лапы никаноровой, по полу гребущей, и прием повторила: правое колено высоко вверх, к самому лицу, и разгиб прямо резко вниз. По пальцам. Чтоб граблями не махал. Взвыл Никанор. От боли взвыл. От жалости к себе. А она ему по коленной чашечке: если погонится, так чтоб далеко не гнался. Поднимается Никанор. Большой и страшный. Разорвет Настеньку. Страшно ей. И весело. Как инструктор Скворцов учил, за кисть Никанора, за правую, да кисть - на изломчик. И через себя его. Мордой об шкаф железный. Грохнул шкаф, загудел.

(В этом месте надо обратить внимание зрителя на шкафы железные, как-то приковать к ним внимание. Это нам в грядущем потребуется).

НИКАНОР, скуля, подвывая, вытирая кровь:

- Справилась? Да? Справилась? Если не хочешь, так и сказать надобно: не хочу. А драться зачем? Зачем лежачего бить. Нравственность где? Комсомолка, небось.

НАСТЯ, укладываясь спать в большой ящик с тряпками:

- Уймись, хватит тебе на сегодня.

НИКАНОР, с вызовом, вытирая побитую изукрашенную морду и отплевываясь кровью:

- Да не больно-то и хотелось. Что с тебя взять? Ни сисек, ни жирности? Позор один. Да у меня таких, как ты, полный цех. Только свистни.

НАСТЯ, спокойно, как бы нехотя, выбирается из ящика:

- Вызов принят.

Никанор, вдруг соображает, что бежать ему некуда, и на этот раз легким мордобоем не отделаешься. Тоненькая Настя решительно направляется к нему, а он огромный, закрывается руками и визжит в панике, лезет в железный шкаф от одежды, тщетно пытаясь закрыться дверкой...

(Эпизод прерывается на полуслове, но должно быть совершенно ясно, что увернуться ему не удалось, что на этот раз она-таки его обработала со всей серьезностью. Этот эпизод должен быть сделан с особой любовью. Граждане создатели фильма, преподнесите женщинам подарок, сделайте им красиво, подарите им праздник. Женщины наши замучены слюнявыми мужиками, которые пристают на работе, дурными хамами-начальниками, очередями, нахалами в метро и на улице, поддатыми мужьями-импотентами. Женщины наши униженные, забитые, замученные, не получают ни благодарности, ни любви, ни признания, которые им по рангу положены. Так пусть же женщина наша родная хоть разок, хоть в кино поймает полные сети кайфа. Пусть она хотя бы мысленно помогает Насте молотить мерзавца тяжелыми пролетарскими ботинками).

ЭПИЗОД 7.

Церковь, превращенная в спортзал. Стены расписаны религиозными сюжетами. Посреди зала - тренировка самбистов. На хорах, где раньше было место певчим, Холованов и Скворцов.

СКВОРЦОВ:

- Заходите, товарищ Холованов. Чудо покажу... Любуйтесь... Вот на ту беленькую смотрите.

ХОЛОВАНОВ:

- Так я ж на нее и смотрю.

СКВОРЦОВ:

- Чувствуете разницу с остальными?

ХОЛОВАНОВ:

- Чувствую.

СКВОРЦОВ:

- В любой борьбе, в классической и в вольной, у нас в самбо, у японцев в дзюдо, в любых национальных единоборствах различают захват и бросок - это два основополагающих элемента. Захватил - бросил. И этим многие мастера грешат: захватил и топчется, примеряется, приноравливается, а уж потом бросает. А у нее захват от броска неотделим. У нее захват и бросок вместе слиты. В одно касание. В принципе, у нее захвата нет. Сразу бросок. Причем совершенно внезапный. Мы все ждем ее захвата и броска. Вот схватит. Вот схватит. Ждем, а захват и бросок все равно внезапны. Знаете, как в лаборатории, ждешь - вот сейчас электрический разряд шарахнет. Вот сейчас. А он все равно внезапный. Смотрите, только кончиками пальцев коснулась - сразу бросок. Да какой! Не бросает, а печатает. Вот смотрите: обманное движение. Теперь - бросок. А когда захватить успела, не усмотришь. Славненько припечатала инструктора?

ХОЛОВАНОВ:

- Славненько.

СКВОРЦОВ:

- Еще смотрите. Обманное движение. Еще одно! Бросок! А захвата и не увидели. А вот ее бросают. Вообще ее бросают, только получив на то ее согласие. Без разрешения не бросишь. Она контрприемом с ковра выбросит. Итак, ее бросают. Обращаете внимание? Припечатали к ковру, а она на нем не лежит. Не лежит!!! И не встает. Она от ковра как мячик от бетона отскакивает. Как вы ее ни кидайте, она на ногах тут же. Оп! И еще - оп! Змея. Форменная змея. Как змею ни кидайте, она тут же к новому броску готова.

ХОЛОВАНОВ:

- Но должны же быть и у нее ошибки.

СКВОРЦОВ:

- Есть. Есть, товарищ Холованов. И у нее ошибки. Этим грешат и великие мастера. Приемы она все в правую сторону проводит. Только в правую. А надо, чтоб бросала и правым, и левым непредсказуемо. Это поправимо. Дайте ей лучшего тренера Союза, через год на международные соревнования выставлять можно... Вот она снова бросает! Чудо?

ХОЛОВАНОВ:

- Чудо. Зачем, Скворцов, мне чудо демонстрируешь? Уведу.

СКВОРЦОВ, покорно:

- Уведете. Яснее дня - уведете. Но не последний же вы гад, товарищ Холованов, чтобы такое чудо из моего клуба бесплатно уводить.

ХОЛОВАНОВ:

- А твоему клубу парашюты нужны...

СКВОРЦОВ, скромно потупив глаза:

- Американские. Знаете, парашюты с ярлычком зелененьким? Шелкопряд на паутинке.

ХОЛОВАНОВ:

- Знаю шелкопряда. Сам только американскими парашютами пользуюсь.

СКВОРЦОВ:

- Вот они самые.

ХОЛОВАНОВ:

- А ты случаем девочку чекистам не показывал?

СКВОРЦОВ:

- Как можно?

ХОЛОВАНОВ:

- А военным?

СКВОРЦОВ:

- Вам первому. Вы меня знаете. Если у вас парашютов не найдется для старого друга, то тогда я ее, конечно...

ХОЛОВАНОВ:

- А как прыгает?

СКВОРЦОВ, уверенно, с ударением:

- Красиво прыгает.

ХОЛОВАНОВ:

- С каких высот?

СКВОРЦОВ:

- С тысячи. С трех. С пяти. С семи.

ХОЛОВАНОВ:

- С кислородом пускал?

СКВОРЦОВ:

- А как с семи без кислорода?

ХОЛОВАНОВ:

- А затяжные?

СКВОРЦОВ:

- Стал бы я вам, товарищ Холованов, чудо показывать, не проверив в затяжных. Обижаете вопросами.

ХОЛОВАНОВ:

- Правда, никому не показывал?

СКВОРЦОВ:

- Застрелите меня тут же, товарищ Холованов, из своего леворлюционного левольверта.

ХОЛОВАНОВ:

- А то смотри, Скворцов. В мантульные места загоню. Ты меня знаешь. На великие стройки коммунизма.

СКВОРЦОВ:

- Все понимаю. Правду говорю, никому девочку не показывал.

ХОЛОВАНОВ:

- Ладно. Договорились. Завтра получишь пять американских парашютов.

СКВОРЦОВ:

- Сто.

ХОЛОВАНОВ:

- Так я же сказал - пять.

СКВОРЦОВ:

- Я поначалу тоже думал - пять. Даже за три собирался вам ее продать. За советских. Потом передумал. Каждый день на занятия ходит. По три часа самбо. И еще по три часа парашютной подготовки. Час мы плаваем каждый день. Немножко бегаем. Радиокружок, как положено. А кроме всего, она полную смену на "Серпе и молоте" вкалывает. И вроде не устает.

ХОЛОВАНОВ:

- Тебе-то откуда знать?

СКВОРЦОВ:

- А вы на нее поглядите. Похоже, что она по три часа в сутки спит?

ХОЛОВАНОВ:

- Не похоже.

СКВОРЦОВ:

- Смотрите, как троих к земле печатает! Самоцвет. Шлифовке поддается с трудом. Как алмазу и положено. Зато сверкание негасимое. После шлифовки. Знаете, как в руках огранщика камушек: долго-долго его шлифуют, и вот он р-р-раз и засветился с одного бока. Развернули другим - точат-точат, р-рраз. Он и с другого края засветился. Так и у нас. На каждой тренировке мы в ней новые стороны открываем. И с каждой стороны - сверкание. Чекисты за нее...

ХОЛОВАНОВ:

- Да я ее бесплатно уведу.

СКВОРЦОВ:

- Вы же, товарищ Холованов, не последний гад.

ХОЛОВАНОВ:

- Не самый последний.

СКВОРЦОВ:

- Тогда сто.

(Весь этот эпизод - не треп двух мужиков, а красивое действо! В кадре - классное зрелище. Не перевелись самбисты на Руси. Ребята (и девочки) из ЦСКА за умеренную плату высший класс покажут. А разговор - за кадром. В основном - за кадром).

ЭПИЗОД 8.

Кабинет Сталина. Глубокая ночь. Сталин склонился над бумагами.

Входит Холованов.

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищ Сталин, строительство запасной столицы Советского Союза идет с опережением графика. Прокладка подземных кабелей правительственной связи тоже идет с опережением. Народный комиссар связи товарищ Берман почти постоянно находится в Куйбышеве и в Жигулях. Лично руководит работами.

СТАЛИН:

- Это хорошо. А как обстоят дела с блокирующим агрегатом? Когда он будет готов?

ХОЛОВАНОВ:

- Тут проблема. Когда завершат, не знаю. Завтра выезжаю в Америку.

ЭПИЗОД 9.

Подземный город в Жигулях. Нечто вроде метростроя. Брызжет электросварка. Зэки катят вагонетки. Шум и грохот. Монтажники тянут какие-то кабели.

Нарком связи Матвей Берман и начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров проверяют качество работы. С ними рядом главный инженер, в арестантской робе и номером на сердце. Но он в явно привилегированном положении: под робой - чистая белая рубаха, на носу золотые очки. У него в руках огромный лист с какими-то схемами...

БОЧАРОВ:

- Скоро завершим монтаж, и надо будет попробовать, как все это работает.

ИНЖЕНЕР, весьма интеллигентно и мягко:

- На мой взгляд, это будет невозможно.

БОЧАРОВ, встрепенувшись:

- Как это, невозможно?

ИНЖЕНЕР:

- Думаю, что гражданин Сталин должен был предусмотреть какой-то предохранительный блокирующий механизм, без которого невозможно системы связи включить.

БОЧАРОВ:

- Но нам только попробовать, только проверить, работает или нет.

ИНЖЕНЕР:

- Уверен, что без гражданина Сталина будет невозможно включить системы связи, даже на мгновенье, даже для проверки.

Бочаров и Берман ошарашены и поражены. То, что сказал инженер, для них неприятное открытие. Немая сцена, почти как финал "Ревизора".

ЭПИЗОД 10.

Товарная станция в Москве. Бесконечные ряды вагонов. Между ними - ремонтный поезд. Локомотив не то дизельный, не то электрический, вагон не то почтовый, не то багажный, и платформа с какими-то механизмами. И надпись размашистая по бортам "Главспецремстрой-12".

Возле локомотива - машинисты. Обыкновенные наши родные советские машинисты. Только ростом чуть выше обычных и плечами раза в два шире. Всего только и разницы. Кивнули машинисты человеку в полированных сапогах - и к себе в кабину локомотива. Если пассажир прибыл, значит, сейчас едем. А у вагона не то почтового, не то багажного - проводник. Тоже не из слабой сотни. Странно: проводник в пассажирском вагоне бывает, а тут вагон явно не пассажирский. Он только по форме пассажирский, но окошек мало, все больше стенка стальная, а окошечко тут да там. Вагончик даже и на тюремный смахивает. У тюремного тоже окон дефицит. А вернее всего, это вагон не багажный и не почтовый, и даже не тюремный, а обыкновенная лаборатория для проверки пути. Есть такие в ремонтных поездах: по виду и форме на обыкновенный пассажирский вагон похожи, а внутри всяким оборудованием и приборами нафаршированы. Потому им окошек много и не надо.

Холованов подает широченную лапу проводнику:

ХОЛОВАНОВ:

- Здравствуйте, Сей Сеич!

СЕЙ СЕИЧ:

- Здравствуй, Дракон. Куда прикажешь?

ХОЛОВАНОВ:

- Прикажу в Ленинград.

Заходят в вагон. Внутри вполне обыкновенного не то почтового, не то багажного вагона внезапно открывается роскошный интерьер. Проводник Сей Сеич поднимает телефонную трубку. Телефонный аппарат явно необычного тапа. Ему скорее место на крейсере или в подводной лодке.

СЕЙ СЕИЧ властно:

- В Ленинград!

ТЕЛЕФОННАЯ ТРУБКА, по-военному:

- Есть, в Ленинград!

Поезд срывается с места и стремительно набирает скорость.

СЕЙ СЕИЧ:

- Выпить, закусить? Водочки, винца?

ХОЛОВАНОВ:

- Нет, спасибо. Много дел.

Холованов раскладывает на столе бумаги, справочники, словари, быстро и глубоко погружается в дела. Мелькают станции за окном. Опускается вечер. Холованов включает настольную лампу. Он сосредоточен и глубоко озабочен. Что-то пишет. Вычисляет. Сей Сеич иногда заглядывает в дверь с выражением типа: "Может, чайку?" Но, не сказав ни слова, столь же тихо удаляется. Глубокая ночь. Холованов работает.

ЭПИЗОД 11.

Летний вечер. Дом отдыха высшего руководства НКВД. Парк. Музыка. Повар готовит шашлыки. Дым коромыслом. Группами - ответственные работники Лубянки и их жены. Работники в гимнастерках, портупеях, при орденах, их супруги - в изысканных заграничных вечерних туалетах. Пьянка еще не начиналась. Сдержанный смех, шутки. Появляется Народный комиссар внутренних дел генеральный комиссар государственной безопасности Ежов Николай Иванович. Левее и чуть сзади за ним следует молодой человек в форме НКВД, торопливо что-то докладывает, прикрывая рот ладонью так, чтобы никто не услышал.

ПЕРВЫЙ ЧЕКИСТ, не глядя в сторону Ежова и молодого человека, интересуется у второго:

- Кто это рядом с товарищем Ежовым?

ВТОРОЙ ЧЕКИСТ, тоже притворяясь, что речь вовсе не про Ежова и его спутника, доверительно сообщает:

- Это Сеня Кукиш. Новый адъютант. Старого намедни порешили, врагом оказался.

ЭПИЗОД 12.

Раннее утро. За окном мелькают пейзажи. Холованов спит, уткнувшись лицом в бумаги. Сей Сеич осторожно трогает за плечо.

СЕЙ СЕИЧ:

- Дракон, время.

Холованов встрепенувшись, тут же возвращается в боевое состояние.

Сей Сеич сдвигает зеркальную стену, в потайном отделении отпирает сейф и жестом матерого карточного игрока как колоду карт расстилает дорожкой перед Холовановым штук 30 разноцветных паспортов разных стран. Холованов быстро открывает один за другим. Отбрасывая в сторону ненужные. Оставляет три или четыре. Оценивает первый-второй-третий. Решительно оставляет один, отбрасывая остальные.

Сей Сеич смотрит в паспорт. Кивает. Из другого потайного места достает несколько мужских портретов. Выбирает нужный. Холованов перед зеркалом. Сей Сеич прилаживает рядом с зеркалом портрет аристократа.

Сей Сеич раскрывает гардероб шикарных заграничных костюмов.

Холованов снимает сапоги. Придирчиво выбирает сверкающие штиблеты. Спиной к зрителям гримируется перед зеркалом. Сей Сеич помогает, предлагает ему усы, бороды, парики.

И вдруг к зрителю поворачивается лицо надменного буржуина.

ЭПИЗОД 13.

Товарная станция в Питере. Бесконечные заборы, глухие стены складов, неподвижные эшелоны, табуны пустых вагонов, неприметный, травой заросший тупик. На пустырь между глухими стенами и товарными составами въезжает роскошный лимузин. И тут же на станцию вкатывается ремонтный поезд "Главспецремстрой-12". Поезд останавливается так, что дверь вагона прямо напротив распахнутой двери лимузина. Чуть прикрыв лицо поднятым воротником, окинув цепким взглядом все вокруг, Холованов быстро садится в машину.

ВОДИТЕЛЬ по-военному:

- Куда?

ХОЛОВАНОВ:

- В порт.

ВОДИТЕЛЬ по-военному:

- Понял.

ЭПИЗОД 14.

Порт. Паспортный контроль. Пограничники. Таможня.

Холованов с портфелем крокодиловой кожи - в левой руке и тростью в правой. На шее белый шелковый шарф. Набалдашник трости - голова оскаленного леопарда слоновой кости. Выражение лица чуть брезгливое и презрительное: буржуин в стране большевиков. За ним - носильщики с чемоданами.

ЭПИЗОД 15.

Огромный трансокеанский лайнер. (Проще всего показать черно-белую хронику 30-х годов. Это как раз был пик развития. На экране, сменяя и наплывая друг на друга, кадры дымящих проходов. Порты. Статуя Свободы. Небоскребы. Плывущий в небе дирижабль. Снова лайнеры. Черно-белый интерьер превращается в цветной. Вполне в духе "Титаника". Люди с состоянием. Цветы. Негр наяривает на трубе. Девки на сцене выплясывают нечто сексуально-декадетское. Официанты с бутылками. Холованов в нарядной толпе. Похотливые взгляды дам.

ЭПИЗОД 16.

Дом отдыха высшего руководства НКВД. Столы бесконечной длины в саду под деревьями. Пир во время чумы. Грандиозная пьянка и блуд. Перепившиеся руководители недремлющих органов на столах и под столами. Дамы в пышных заграничных нарядах. Это не нанятые девки, а жены руководителей. Однако руководители уже потеряли понятие о том, где чья жена. Жены тоже не твердо помнят о супружеской верности. Веселье без границ. Халява. Музыка и танцы. Визг из кустов. Ответственный работник (ворот распахнут, на груди - ряд орденов) на четвереньках продвигается по столу, опрокидывая бутылки и тарелки.

ОТВЕТСТВЕННЫЙ РАБОТНИК, во всю глотку:

- Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!

ВТОРОЙ ОТВЕТСТВЕННЫЙ РАБОТНИК, приставив палец к губам, еле ворочая языком:

- Т-с-с-с-с! Мы этого усатого таракана Гуталином зовем. Д-д-для конспирации.

ПЕРВЫЙ ОТВЕТСТВЕННЫЙ РАБОТНИК, икая и кивая согласно головой:

- Спасибо Гуталину за наше счастливое...

Валится со стола, тянет за собой скатерть.

Один только нарком НКВД генеральный комиссар государственной безопасности товарищ Ежов трезв и зол. Он удаляется как бы по малой нужде в заросли сирени. Оглядывается. Тут же рядом с ним в картузе набекрень возникает Сеня Кукиш.

ЕЖОВ повелительно:

- Говори.

КУКИШ:

- Товарищ генеральный комиссар государственной... Не виноваты...

ЕЖОВ со злостью:

- Опять упустили?

КУКИШ:

- Виноват. Этот Холован какой-то неуловимый. Следим. Следим тремя бригадами. Следим долго, вдруг он внезапно исчезает. Потом внезапно появляется.

Ежов хватает Сеню за ворот, притягивает его лицо к своему.

ЕЖОВ:

- Сеня Кукиш! Мне Холована завалить надо. Он мне поперек горлА. Гуталин за ним как за стеной каменной. Но не завалишь Холована, пока перед самим Гуталином не опорочишь. Компромат давай! На тебя, Кукиш, я давно дело расстрельное завел. В чем виноват, сам помнишь. Не наскребешь на Холована компромат, тебя в распыл пущу. Иди!

Ежов брезгливо отталкивает Кукиша. Возвращается к столу и наливает себе полный стакан. Жидкость, переливаясь в стакан, булькает...

ЭПИЗОД 17.

Вашингтон. Штаб-квартира концерна "Фараон и сыновья" на М-стрит. Роскошный кабинет генерального директора. Холованов решительно распахивает дверь. Генеральный директор мистер Стентон с почтением его приветствует.

Холованов молча протягивает трость с головой оскаленного леопарда. Стентон достает из стеклянного шкафа точно такую же трость. Придирчиво сверяет головы зверей. Возвращает трость Холованову с улыбкой типа "Чем могу служить, сэр?" Заговорили на русском. Гость свободно. Хозяин - тщательно подбирая слова и старательно их выговаривая.

ХОЛОВАНОВ:

- Как идет выполнение главного заказа?

СТЕНТОН:

- К концу 38-го года агрегат будет готов.

ХОЛОВАНОВ:

- Раньше нельзя?

СТЕНТОН:

- Раньше нельзя.

ХОЛОВАНОВ:

- Я плачу.

СТЕНТОН:

- Раньше нельзя. Если бы мы знали, что делаем, то можно бы и пораньше. Очень трудно делать сложнейшую вещь, не понимая, для чего она предназначена.

ХОЛОВАНОВ:

- Это действительно трудно. Но таковы условия соглашения: вы не спрашиваете, что это такое и для чего предназначено.

СТЕНТОН:

- А знаете, я догадался. Это своего рода ключ к какой-то очень сложной электротехнической системе, которую вы создаете там, у себя, в Советской России. Например, мистер Сталин создает запасную столицу на случай войны... Все системы связи стягивает куда-то в сторону от Москвы. Чтобы запасной столицей и ее системами связи никто не мог воспользоваться без его разрешения, мистер Сталин создает электротехнический агрегат, который по сложности не уступает самым совершенным шифровальным машинам мира и в то же время невелик по размерам - помещается в небольшом чемодане или даже в портфеле. В Советской России вы не можете заказать такой агрегат: враги мистера Сталина могут узнать об этом заказе, агрегат украдут и используют его против мистера Сталина, взяв под контроль все системы связи страны. А в Америке вы заказываете такой агрегат и не боитесь: экспертам фирмы непонятно назначение агрегата. Если они и догадаются, что это ключ к чему-то, они все равно не могут им воспользоваться, так как не знают, где находится та самая секретная столица со всеми ее системами связи, которые этим ключиком открываются... Я прав?

Холованов медленно встает и направляется к мистеру Стентону. Выражение лица предвещает мордобой. Стентон тоже встает навстречу надвигающейся угрозе. Холованов резким толчком под подбородок толкает Стентона назад. Тот валится в свое роскошное кресло на колесиках. Кресло катится к стеклянному шкафу с дорогими сувенирами и со звоном в него въезжает.

ХОЛОВАНОВ:

- Ты ошибся! Понял? Ты ошибся.

СТЕНТОН:

- Но это только предположение.

ХОЛОВАНОВ:

- Тебе деньги нужны? Вот тебе деньги!

Холованов распахивает портфель крокодиловой кожи. Хватает оттуда тугую пачку долларов. Разрывает рубаху на груди Стентона и сует пачки за пазуху: вот тебе, если мало! Вот еще и еще!

Поднимает портфель над головой Стентона и высыпает на его голову все содержимое: пачки, пачки, пачки.

ХОЛОВАНОВ:

- Думаешь, у меня трость точно такая, как и у тебя? Ошибаешься!

Резким движением выхватывает из ствола трости, как из ножен, сверкающий клинок, нечто среднее между рапирой и стилетом, жестом опытного фехтовальщика отбивает в стороны руки Стентона и упирает лезвие в его горло.

ХОЛОВАНОВ:

- Денег дам, сколько скажешь. Но если вздумаешь высказывать даже самому себе любые предположения о назначении агрегата, я тебя проколю как лягушку. Все. Работай. За досрочное выполнение плачу отдельно.

ЭПИЗОД 18.

Вновь пароходы из старой хроники.

Можно обойтись и без них в случае, если есть возможность как-то показать, что Холованов возвращается домой.

Если у создателей фильма возникнут финансовые трудности, то Америку можно заменить на Швецию, а океанские лайнеры, на красивые скандинавские поезда.

ЭПИЗОД 19.

Кабинет Ежова. Входит Бочаров.

БОЧАРОВ:

- Товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров по вашему приказания прибыл.

ЕЖОВ:

- Как идет строительство запасной столицы?

БОЧАРОВ:

- С опережением. Со значительным опережением.

Ежов коварно улыбается. Бочаров оглядывается по стенам, не подслушивают ли. Ежов включает огромный вентилятор в углу кабинета, который производит шум, чуть ли ни авиационного пропеллера, жестом приглашает Бочарова приблизиться и говорить, мол, так безопасно.

БОЧАРОВ, чуть ли не на ухо Ежову:

- Гуталин не так прост. Возможно, он предусмотрел какой-то предохранитель или блокирующий механизм, что-то вроде очень сложного ключа, без которого никто, кроме него, не сможет воспользоваться системами связи запасной столицы.

ЕЖОВ ошарашен:

- Вот как....

БОЧАРОВ:

- Со всего ГУЛАГа я собрал лучших заключенных специалистов по правительственной связи. Согласны все: не может один вождь две столицы без присмотра оставить. Если стягивает Гуталин линии связи к Жигулям, значит, должен заказать какой-то предохранительный механизм, которым эти системы отпираются и запираются. Это будет электротехнический прибор. По сложности не уступает лучшим шифровальным машинам, а по форме будет напоминать большую книгу. Я показал специалистам тоннели жигулевские, они посмотрели и указали место возле будущего кабинета Гуталина. Там - броневая плита со щелью. Вставил электротехнический прибор в броневую плиту, и все системы связи страны под контролем. Вытащил - и никто, кроме него, подземным городом в Жигулях для управления страной воспользоваться не сможет.

ЕЖОВ:

- Без этого агрегата вся наша затея летит к чертям. Вот бы его спереть. Кто и где этот агрегат делает?

БОЧАРОВ:

- Ясно, такая штука заказана не у нас в стране. А заказать в другой стране такой агрегат может только один человек - Холован. Кому еще Гуталин такое дело доверить может? Надо за Холованом следить. Нелегко это. Холован то нырнет, то вынырнет. То возле Гуталина крутится, то пропадает бесследно. Но есть у Холована слабость. На девок слаб товарищ Холованов. Зело слаб. Через девок - путь к его тайнам...

Ежов выключает вентилятор и переходит на официальный тон.

ЕЖОВ:

- Товарищ старший майор государственной безопасности, вы должны сделать все возможное, чтобы сооружение запасной столицы Союза Советских Социалистических Республик в Жигулевских горах было завершено к концу 1938 года, как это предусмотрено планом.

БОЧАРОВ, тоже меняя тон на сугубо официальный:

- Товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, личный состав Куйбышевского управления НКВД сделает все возможное для того, чтобы план был выполнен в срок или даже досрочно.

Тут возможно перемигивание или еще какие-то сигналы друг другу, чтобы зритель понял: официальный разговор для отвода глаз, вернее - ушей. А на самом деле они что-то затеяли, что-то скрывают.

ЭПИЗОД 20.

Питер. Товарная станция. Холованов поднимается в вагон спецпоезда. Срывает с себя ненавистный галстук. Сбрасывает штиблеты. Заморский костюм. Натягивает сапоги. Проводник Сей Сеич предлагает выпить и закусить. На этот раз Холованов не отказывается. Пьют вдвоем. Холованов явно расстроен.

ЭПИЗОД 21.

Коридор в спортивном клубе. Настя с сумкой выходит из раздевалки. Путь ей преграждает огромный дядька в кожаном пальто, в сверкающих сапогах.

ХОЛОВАНОВ:

- Гражданка Стрелецкая, поступило заявление от мастера Никанора...

НАСТЯ, - само удивление:

- А разве он жив?

ХОЛОВАНОВ:

- Вообще-то жив. Поправляется.

НАСТЯ:

- Передайте, если встречу еще раз - зашибу.

ХОЛОВАНОВ:

- Незачем его встречать.

НАСТЯ:

- Ну и хорошо.

ХОЛОВАНОВ:

- Меня Холовановым зовут.

НАСТЯ:

- Очень приятно. Мне как раз на работу сейчас. До свидания.

ХОЛОВАНОВ:

- С директором "Серпа и молота" я поговорил.

НАСТЯ, - само недоверие:

- С директором?

ХОЛОВАНОВ:

- С директором. Вот бумага с его подписью. Вас с должности уборщицы цеха подняли до помощника сменного мастера.

НАСТЯ:

- А я ничего в производстве не понимаю.

ХОЛОВАНОВ:

- Ничего понимать не надо. И вообще на завод теперь можно ходить раз в месяц за получкой. Если времени не будет, так они на дом получку присылать будут. Руководство сборной Союза приглашает вас в команду. Профессионального спорта у нас нет и быть не может. Спорт у нас любительский, но тренироваться надо день и ночь, круглый год.

НАСТЯ:

- А "Серп и молот" будет мне платить за такую работу?

ХОЛОВАНОВ:

- Будет. Если спортсмен-любитель на работу не ходит, а только тренируется, то на что же он жить будет? Поэтому наши заводы помогают любителям. Еще есть вопросы?

НАСТЯ:

- Есть. Ваш пистолет - это настоящий - "Лахти"?

ЭПИЗОД 22.

Летное поле. Серебряный самолет. Отполирован до сверкания. Как сапоги Холованова. По борту красными размашистыми буквами: "Сталинский маршрут".

НАСТЯ:

- Этим самолетом и полетим?

ХОЛОВАНОВ:

- Этим самым и полетим.

НАСТЯ:

- Постойте, а вы, не тот ли самый Холованов, который на полюс летает?

ХОЛОВАНОВ:

- Тот самый.

НАСТЯ:

- А есть еще один знаменитый Холованов, который на мотоцикле рекорды бьет.

ХОЛОВАНОВ:

- Есть и такой Холованов.

НАСТЯ:

- Ваш брат?

ХОЛОВАНОВ:

- Нет, это я сам.

НАСТЯ:

- А на коне - ваш брат?

ХОЛОВАНОВ:

- Нет, и на коне я сам.

НАСТЯ:

- Понятно.

ХОЛОВАНОВ:

- Надо, Настя, в меха закутаться. Летим в Крым, но на высоте - один черт морозяка. Отопления у нас нет. И пора переходить на "ты", я человек простой.

НАСТЯ:

- Я тоже не очень сложная.

ЭПИЗОД 23.

Аэродром в степи. На заднем плане самолеты. Ближе - парашютный городок. На особых спортивных снарядах идет подготовка парашютистов. На переднем плане Настя и ее новая напарница Катька, чемпион Советского Союза.

КАТЬКА:

- Значит так, Настя. Готовили меня одну к затяжному прыжку на московском авиационном параде... Теперь решили нас парой бросить. Я тебя быстро в курс дела введу. Ты только меня слушайся. Смотри, прибор этот создан творческим гением советского народа и его славных конструкторов. Называется РПР-3. Взводим курки. Помещаем прибор под стеклянный колпак. Нажимаем кнопочку, откачиваем воздух. Представь, что тебя бросили с четырех тысяч, а раскрыться надо на двухстах...

НАСТЯ, - полный ужас:

- На двухстах? Да кто же на двухстах раскрывается после четырех тысяч?

(Настя может рукой показать: вот она какая высота, вот стремительное падение, и почти у самой земли - торможение. Не может такого быть!)

КАТЬКА:

- На двухстах раскрываются герои. Например, я. Если боишься, скажи сразу.

НАСТЯ:

- Не боюсь.

КАТЬКА:

- Вот и правильно. Нечего бояться. Мы же не на советских парашютах. На американских. Но с советским прибором.

НАСТЯ:

- Можно ли скорость погасить, если летишь с четырех тысяч, а раскрываешься на двухстах?

КАТЬКА:

- Можно. Если раскрыться точно.

НАСТЯ:

- Как же ты раскроешься точно прямо на двухстах?

КАТЬКА:

- Тебе техника поможет. Повторяю еще раз. Прибор РПР-3 создан творческим гением советского...

НАСТЯ:

- Про гений я поняла. Расскажи, как работает.

КАТЬКА:

- Работает просто. Чем выше поднимаемся, тем ниже давление воздуха. А когда с высоты на землю опускаемся, давление возрастает. Прибор от давления воздуха срабатывает. Как только долетишь до высоты, которая тебе требуется, так он и хлопнет. Тебе ничего делать не надо. Прибор сам купол откроет, где положено.

НАСТЯ:

- Но давление воздуха меняется.

КАТЬКА:

- Перед прыжком с метеорологами консультируемся и соответствующие поправки вносим.

НАСТЯ:

- Ясно.

КАТЬКА:

- Сейчас кладем прибор под стеклянный колпак и откачиваем воздух. Следим за показанием шкалы. Это давление на высоте четыре тысячи. Вот ты летишь. Вот давление повышается. Прошла три тысячи. Прошла две. Одну. Восемьсот. Шестьсот. Четыреста. Триста. Двести. Оп!

Хлопнул прибор. Вроде стрельнул дуплетом. Вроде пружина мощная мышеловку захлопнула.

НАСТЯ:

- Ловко. А если... не сработает?

КАТЬКА:

- Дурилка огненная. В нем же дублирующий механизм.

НАСТЯ:

- А если...

КАТЬКА:

- Овечка тупорылая. Название какое? РПР-3. Создан гением. Три механизма независимо друг от друга. Ты дуплетом выстрел слышала, а их не два, а три. Иногда в два сливаются, а иногда и в один. Твой прибор опробован 567 раз, и каждый раз все три курка сработали. Не веришь - вправе вызвать инструктора и конструктора. В твоем присутствии сколько хочешь раз опыт повторят.

НАСТЯ:

- А твой прибор тоже испытывали?

КАТЬКА:

- 641 раз. Был один отказ. Два курка сработали, един отказал. А мне они все три и не нужны. Мне одного вполне хватит.

НАСТЯ:

- И прыгала?

КАТЬКА:

- Прыгала. Завтра вместе начнем. Поначалу на трех километрах раскрываться будем, потом на двух. Доберемся и до двухсот метров. Главное в нашем деле - не хлЮздить.

НАСТЯ, в непонимании:

- ХлЮздить?

КАТЬКА:

- Это старая феня. Хлюздить - значит бояться. Так вот, в нашем деле самое главное - не хлюздить.

ЭПИЗОД 24.

Самолет выруливает на старт. За штурвалом Холованов. В кабине Настя и Катька.

ХОЛОВАНОВ:

- Я вас выброшу с четырех тысяч. Свободного падения - километр. Раскрываетесь автоматом на трех тысячах. Поехали!

Самолет уходит в небо.

ЭПИЗОД 25.

Самолет высоко в небе. На шее Холованова - шлейфом по ветру - белый шарф шелка парашютного. Рука в кожаной перчатке с раструбом поднимается вверх и показывает четыре пальца - высота четыре тысячи.

ХОЛОВАНОВ:

- А ну, девоньки, на плоскости выбирайтесь. И не хлюздить. Ну, а чуть что, руками отрывайтесь.

Выбрались на плоскости. Настя на левую. Катька - на правую. Дикий встречный поток, девочки захлебываются от него, плоскости вибрируют, тут не за что зацепиться.

ХОЛОВАНОВ:

- Готовы?

НАСТЯ и КАТЬКА:

- Готовы.

ХОЛОВАНОВ:

- Подождите малость. Так... Пошли!

Обе одновременно скользят с крыльев.

Тут всей мощью таланта создателей фильма следует показать зрителю жуть пустоты и свободного звенящего падения в нее.

Обе летят рядом, распластав лапки в пространстве, словно лягушки. Лицо - ужас. Свист в ушах. Глаза переполнены обыкновенным человеческим страхом и неверием в то, что техника сработает. Правая кисть Насти судорожно тянется к кольцу. Но замирает, царапая ремни подвесной систем, и как бы нехотя с дрожью напряжения отходит в сторону. Обе руки вновь широко разведены в стороны навстречу потоку...

После немыслимо долгого падения вдруг раздается хлопок, которого она уже и не ждет. Купола Насти и Катьки раскрываются одновременно. Катька смеется. Настя на радостях дурачится: без всякой надобности разворачивает парашют вокруг вертикальной оси, раскачиваясь на стропах в ритме вальса. За кадром победным маршем - "Дунайские волны".

Кадр отделения двух парашютисток от самолета пулеметной очередью повторяется несколько раз: скользнули с крыльев, скользнули, скользнули, скользнули...

И тут же в быстром темпе: купола хлопнули, хлопнули, хлопнули и раскрылись, раскрылись, раскрылись, раскрылись...

Следом приземления. Серией. Но каждый раз разные. Мягкое у одной, кувырок у другой. Мягкое касание у первой, с ушибом у второй. И приземление обоих со смехом. Потом - вывихнута нога. И санитар с сумкой. Приземление с быстрым гашением куполов. И с не очень быстрым, когда одна упала, замешкалась, а вторая, погасив свой купол, бросается на купол первой и гасит его своим весом. Побольше разнообразия, которое указывает на множественность прыжков. Можно показать глубокий перехлест, искаженное лицо Насти или Катьки, стропорез по стропам, приземление после перехлеста с немыми матюками.

ЭПИЗОД 26.

Вечер. Берег моря. Костер. Вокруг тесной дружной группой парашютисты. Один наяривает на гармошке. Катька запевает. Слышна залихватская музыка с блатными переборами, но слов не слышно. Ясно, что исполняет нечто за гранью нормативной лексики. Все весело хохочут.

ПЕРВАЯ ПАРАШЮТИСТКА, тихо совсем:

- Хорош гармонист. Ой, хорош.

ВТОРАЯ ПАРАШЮТИСТКА:

- Это товарищ Ширманов - он у Дракона заместитель по темным делам.

Рожа Ширманова должна быть очень запоминающейся. Нам это потом пригодится.

ЭПИЗОД 27.

Настя засыпает. Закрывает глаза. Звучит вальс. И тут же детство, и отец в скрипящей портупее, в орденах, с тремя ромбами в петлицах. И мать-красавица с золотой косой. И Настя смеется. И все смеются. А потом она уже почти взрослая. Отец и мать. И снова смеются. Внезапно из-за спины отца высовывается рожа опера. В руке маленькая бумажка, которая разрастается на весь экран. Вы арестованы!!! И за спиной матери появляется другая рожа. В руках маленькая бумажка, которая вдруг распухает на всю ширь. И уже другой ласковый скрипучий голос: ВЫ АРЕСТОВАНЫ!!! И мир переворачивается. И Настя куда-то бежит. И кричит. И зовет отца и мать. А вокруг оскаленные рожи и хари чекистов. Хохучущие. Шипящие. Презрительные. Надменные. Ухмыляющиеся. Настя стучит в какие-то двери. И вдруг просыпается... В ужасе она озирается вокруг, не понимая, куда это ее занесло...

ЭПИЗОД 28.

Аэродром. У самолета Холованов, Настя и Катька.

ХОЛОВАНОВ:

- Сегодня вам свободного падения - полтора километра.

Настя и Катька улыбаются, поеживаясь, мол, если Родина прикажет...

Снова скольжение с крыльев серией.

ХОЛОВАНОВ:

- Свободного падения - два километра.

Серией кадры: два парашюта раскрываются разом, разом, разом....

ЭПИЗОД 29.

Самолет в небе.

ХОЛОВАНОВ:

- Вперед на плоскости!

Настя и Катька выбираются на плоскости.

ХОЛОВАНОВ:

- Готовы? Пошли!

Обе скользят с крыльев и долго падают. У Насти хлопнул купол, а Катька летит мимо.

НАСТЯ:

- Рви! Катька! Рви! Кольцо рви!

У самой земли парашют Катьки вдруг раскрывается. Вслед за ней приземляется и Настя. Катька смеется. И Холованов смеется. И вся сборная смеется.

ХОЛОВАНОВ, Насте:

- Что, напугалась? Это мы пошутили. Катька уже тренированная. Ей прибор не на два километра взвели, а на двести метров.

Смеются все. Одна Настя в себя прийти не может. Сердце не железное.

ХОЛОВАНОВ:

- Ладно, ладно, Настя, будешь и ты когда-то до самой почти земли летать не раскрываясь, сама новичков пугать будешь. Иди отдыхай. Больше тебя пугать не будем. Завтра прыгаем снова с четырех тысяч, но раскрытие на километре. Это не фунт изюму. Иди, морально готовься. Не побоишься на километре раскрыться?

НАСТЯ:

- Не побоюсь.

ЭПИЗОД 30.

Вечер. Берег моря. Костер. Всеобщее веселье. Настя в стороне сидит молча, отвернувшись. Ей такие шутки не по душе. Подсаживается Ширманов, без слов пытаясь объяснить, что у парашютистов такие шутки. Трогает за плечо. Настя рывком свое плече освобождает.

ЭПИЗОД 31.

Самолет в небе.

ХОЛОВАНОВ:

- Вам сегодня три километра падения. Готовы? Пошли!

Немыслимо долгое свистящее падение. На километре у Катьки раскрывается парашют, а Настя летит мимо.

КАТЬКА:

- Настюха, раскройся! Раскройся, дура! Руками рви! Руками!

ПАРАШЮТИСТЫ С ЗЕМЛИ:

Рви! Настюха! Рви!

На двухстах у Насти срабатывает автомат. Хлопает купол. Тут и земля. Тяжелый удар с кувырком, очень несвоевременное гашение купола. Все бегут к Насте, помогая ей гасить купол и сбросить подвесную систему.

ЭПИЗОД 32.

Совсем небольшой и очень простой кабинет в бараке на аэродроме. На стене портрет Сталина, карта Советского Союза. Плакаты. Полки с какими-то папками и книгами. За столом Холованов. Смотрит в сторону. Барабанит пальцами по столу. Настя перед столом. Холованов не предлагает сесть.

ХОЛОВАНОВ:

- Сама на двести поставила?

НАСТЯ:

- Сама.

ХОЛОВАНОВ:

- Всех нас напугать?

НАСТЯ:

- Ага.

ХОЛОВАНОВ:

- Но у тебя нет практики даже на тысяче метров раскрываться.

НАСТЯ:

- Теперь есть. Сразу на двухстах.

ХОЛОВАНОВ:

- Это хорошо. За грубое нарушение дисциплины от прыжков отстраняю. Из сборной отчисляю.

ЭПИЗОД 33.

Пустынная коса. Берег моря. Шумят волны. Кричат чайки. Настя сидит на берегу, камушки в воду бросает.

Сменяется кадр. Она лежит на спине. Смотрит в небо.

Снова меняется кадр. Она уходит далеко к горизонту. И возвращается. Следует показать, что прошло достаточно много времени. Несколько дней. Есть ей нечего. Но это ее никак не волнует.

Она снова уходит. И снова возвращается.

Опять одна на берегу. Крупный план. К ней подходят два сверкающих сапога. Она чуть скосила взгляд на них и тут же отвернулась. Человечка не видно, потому как в лучах солнца. Только сапоги видно. Нестерпимого блеска сапоги. Глаза поднимать не стала. Зачем глаза поднимать. Она и так знает, чьи это сапоги.

И говорить ничего не стала. О чем говорить? Настя молчит, как бы не замечая Холованова. Сосредоточенно швыряет камушки в воду.

ХОЛОВАНОВ:

- Ты что здесь делаешь?

НАСТЯ:

- Миром любуюсь.

ХОЛОВАНОВ:

- Жрать хочешь?

НАСТЯ:

- Не-а.

ХОЛОВАНОВ:

- Ну и характер у тебя.

....

ХОЛОВАНОВ:

- У меня тоже, знаешь ли, характер. И послал бы тебя к чертям. Но я за тебя сто американских парашютов отдал. Получается, я их просто пропил, промотал. Летаю в небе и все тебя высматриваю. Коса песчаная и не могла ты далеко уйти... От парашютов наших.

НАСТЯ, не глядя на него:

- Не могла.

ХОЛОВАНОВ:

- Тогда пошли.

НАСТЯ:

- Куда?

ХОЛОВАНОВ:

- Прыгать.

ЭПИЗОД 34.

Две парашютистки скользят с крыльев. Кадр повторяется несколько раз.

ЭПИЗОД 35.

Ковыльная степь. Высокая трава. Вдали аэродром. Там приземляются парашюты. Вдруг одна кочка приподнимается. Высовывается рожа Сени Кукиша. Кукиш приставляет бинокль к глазам и внимательно наблюдает. Затем так же быстро исчезает под землю. Только кочки вокруг, и ничего больше.

ЭПИЗОД 36.

Аэродром. Самолет. Две парашютистки готовятся к прыжку.

НОВЫЙ ЛЕТЧИК:

- Холованова вызвали в Москву. Теперь я вас возить буду.

НАСТЯ:

- Какой же дурак такого человека в самый разгар тренировок по пустякам дергает?

КАТЬКА:

- Дурочка, а ты хоть знаешь, кто он такой?

НАСТЯ:

- Холованов он и есть Холованов. Рекордсмен.

КАТЬКА:

- Ах, глупенькая Настенька. Холованов - личный пилот товарища Сталина. И телохранитель. Его не зря Драконом зовут.

ЭПИЗОД 37.

Аллея в парке. Плотная стена кустов с двух сторон. Ежов прогуливается один. Никого вокруг. Оглядывается. Вроде бы к цветам принюхивается. Останавливается, глядя в сторону. Раздвигаются кусты, появляется сияющая рожа Сени Кукиша.

ЕЖОВ:

- Компромат достал на Холована?

КУКИШ:

- Не-а. Нет на то больше надобности.

ЕЖОВ:

- Еще это почему?

КУКИШ:

- Гуталин сам Холована порешит.

ЕЖОВ:

- За что?

КУКИШ:

- Гуталин готовит миллион парашютистов. Гуталин перед всем миром своими парашютистами бахвалится. Чтобы Гуталина ублажить, Холован готовит смертельный номер для московского парада: две девки в затяжном прыжке, летят с четырех тысяч, три тысячи восемьсот метров свободного радения, раскрытие на двухстах метрах.

ЕЖОВ:

- И что?

КУКИШ:

- А то, что номер и будет смертельным. Обе девки разобьются. Гуталин на весь мир опозорится. Холована за такой номер собственной рукой придушит.

ЕЖОВ:

- Дурак! Если ты девкам стропы перед прыжком порежешь, Гуталин все равно на нас подумает. Уж он виновных найдет!

КУКИШ:

- Не надо им стропы резать. Они сами разобьются.

ЕЖОВ:

- Почему, хотел бы я знать?

КУКИШ:

- Руками точно на двухстах метрах открыться невозможно. Потому им автоматическое открытие на высоте двести метров над уровнем моря устроили. Так они в Крыму и тренируются.

ЕЖОВ:

- И что?

КУКИШ:

- А то, что тренируются в Крыму. Там у них аэродром почти на уровне моря. Но главный-то прыжок в Москве.

ЕЖОВ, не понимая:

- Ну, так какая разница?

КУКИШ, расплываясь в улыбке:

- А такая! Холован малый пустячок не учел: Москва-то не на уровне моря! Москва 170 метров НАД УРОВНЕМ! Откроются у девок парашюты на высоте двести метров над уровнем моря, а тут уж - и земля московская!

Ежов с восхищением смотрит вдаль.

Затем разворачивается к Кукишу и бьет его по плечу, типа: "Ну, молодец"!

ЭПИЗОД 38.

Настя и Катька застегивают замки на подвесных системах.

ИНСТРУКТОР:

- Все проверено тысячу раз. Не беспокойтесь. Парашюты сами откроются точно на заданной высоте... 200 метров над уровнем.

Катька и Настя идут к самолету. За кадром - стук сердца. Вначале тихо и размеренно. Затем все чаще и громче. Стук сердца доходит до немыслимого грохота.

И обрывается.

ЭПИЗОД 39.

И тут же тишину разрывает "Авиамарш".

Хроника: воздушный парад. Самолеты всех мастей и калибров. В небе группа самолетов образует слово "СТАЛИН". Толпа смотрит в небо. Сталин на трибуне. Вожди рядом.

ДИКТОР в микрофон:

- Затяжной прыжок. Высота самолета - четыре тысячи метров над уровнем моря...

Ежов блудливо улыбнулся Кукишу.

Холованов встрепенулся. До него вдруг дошел смысл слов "над уровнем моря". Стремительно поворачивается к своему заму Ширманову.

ХОЛОВАНОВ, в бешенстве:

- Ты слыхал?

ШИРМАНОВ, не понимая:

- Что?

ХОЛОВАНОВ:

- Над уровнем моря!!!

ШИМАНОВ:

- И что?

ХОЛОВАНОВ:

- Мы как от печки танцевали от уровня моря! А Москва не на том уровне!

ЭПИЗОД 40.

Выбрались на плоскости. Катька на правую, Настя - на левую. Улыбнулись пилоту. Тот четыре пальца в кожаной перчатке показывает: точно четыре тысячи держу. И махнул рукой. Скользнули девочки в бездну.

ЭПИЗОД 41.

Скользит Настя. Рвет ее поток воздушный, словно водопад горный. Весело и страшно. И все страшнее. Все сегодня не так почему-то. Чувство такое, что не так. Земля слишком быстро надвигается. По опыту знает, что лететь еще да лететь, но почему земля прет навстречу с такой скоростью? Главное - не хлюздить. Приборы сами все сделают. Главное - страх сдержать. Не дать страху вырваться. Но вырвался страх, как вырывается купол из ранца. И кричит Настя, как кричат во сне, когда кричишь и не кричится, когда в крике только и спасение.

НАСТЯ:

- Рви! Катька! Рви!

И Катька рядом. И у нее лицо - ужас. И не кричит она, вопит: Рви!

И рвет сама кольцо. И Настя рвет кольцо.

Показать рывок кольца. Рамка с троссиком вырываемая рукой. Со свистом и каким-то скрежетом. Как зубами по стеклу.

ЭПИЗОД 42.

Будка комментатора авиационного парада. Слов комментатора в микрофон не слышно. Видна мимика. Он рассыпается в веселых шутках. Он повествует о выдающихся достижениях. Он славит Великую Партию и ее Великого Вождя. Рядом с ним трое чекистов. Дело предельно ответственное: вдруг кто к микрофону вздумает прорваться. Да еще и в присутствии. Врывается Холованов. Трое чекистов пистолеты на него вскинули. А он им глазами. А он им мимикой матерной: спасаю ситуацию! По инструкции стрелять чекистам положено. Но ни один в Холованова не стреляет. Подсказывает чутье пролетарское: происходит что-то ужасное и только Холованов с микрофоном ситуацию спасти может. И на Сталина чекисты смотрят. Он бы им мимикой. Он бы им знаком. В момент Холована прошили бы двадцатью четырьмя дырками. Но молчит товарищ Сталин. Ни взглядом, ни жестом отношения не выказывает. Как статуя гранитная. Как стальное изваяние. Одно ему имя - Сталин! Нет его сейчас тут в этом мире суетном. В даль веков взгляд товарища Сталина устремлен.

Холованов что-то энергично объясняет и доказывает комментатору. Комментатор тычет пальцем в листы с утвержденным текстом. Холованов выхватывает листы, рвет их, отбрасывает и какую-то идею внушает комментатору ухватив того за ворот.

В небе - два комочка. Над одним комочком вырвало купол, и хлопнул он, воздухом наполнившись. Над другим тоже вырвало купол. Только не хлопнул он. Не успел.

Холованов с силой бросает комментатора в кресло, сует ему в руку микрофон, тычет в лицо пальцем, как пистолетом, типа "Действуй, как я приказал".

Комментатор ужасом перекошенную рожу усилием возвращает в натужно-радостный вид и тоном ликующим провозглашает в микрофон:

"А демонстрировался номер "Катя-хохотушка и мешок картошки!" Га-га-га. Номер исполняли мастер парашютного спорта, рекордсмен Союза и Европы Екатерина Михайлова. И... мешок картошки! Га-га-га!"

Черен лицом Холованов. Диктору микрофон в зубы: продолжай!

Холованов чекистам: "Смейтесь, гады, застрелю!"

Чекисты уныло смеются в микрофон.

ЭПИЗОД 43.

Холованов выскакивает из будки комментатора, прыгает в машину и несется на летное поле, где приземлились две парашютистки. Холованов подлетает к ним. Одна лежит на земле в позе, которая явно указывает на то, что она мертва. Купол парашюта не погашен. Его слабо шевелит ветер. Другая жива. Но удар был страшным. Ее движения - движения человека с очень тяжелыми ушибами и ранениями. Холованов бережно помогает ей подняться и усаживает в машину. Туда же бросает комом ее парашют. Смотрит на вторую. Всем его видом показать, что сомнений у него нет. Вторая мертва. Он заворачивает тело в парашют, укладывает в машину. Смотрит в небо. А над ним вдруг раскрываются сотни разноцветных куполов, и радостно гремит "Авиамарш".

В ходе этого эпизода лиц парашютисток не видно. Зрителю не ясно, какая из них разбилась.

ЭПИЗОД 44.

Огромный роскошный кабинет Ежова. Стол размером с футбольное поле. На стене пятиметровый портрет Сталина. Можно показать одни только сталинские сапоги, возле которых происходит разговор. В этом и смысл особый - козявки у сталинских сапог. Но кровожадные и опасные. Ежов у окна. Задумчиво рассматривает площадь перед зданием. Кукиш с папкой документов у него за спиной. Поза говорит о том, что он только завершил доклад.

ЕЖОВ:

-Ты уверен, что одна мертва?

КУКИШ:

- Уверен. Одна мертва, вторая, должно быть, крепко приложилась.

ЕЖОВ:

- Какая из них разбилась?

КУКИШ:

- Мы этого не знаем. Холован отреагировал мгновенно. Обоих тут же куда-то увез. Мы не знаем, где тайно похоронил первую, где прячет вторую.

ЕЖОВ:

- Жаль, что не обе. Нельзя ли вторую найти и придушить?

КУКИШ:

- Пробуем. Я всех, кого можно, на ноги поднял, в дело включил. Но хитрый Холован, выскочив на машине с аэродрома, совершил какой-то умопомрачительный рывок. Уследить за ним было совершенно невозможно.

Ежов задумчиво ходит по кабинету, повторяя сам себе: "Жаль, что не обе. Жаль, что не обе..." Решительно останавливается, разворачивается к Кукишу.

ЕЖОВ:

- Так какая из двух разбилась?

КУКИШ:

- Рассудим логически. Изначально должна была прыгать одна Катька-чемпионка. У нее огромный опыт. Холован ее первую и начал готовить к прыжку. Вторую, Настасью Стрелецкую, он подключил позже. У нее опыта куда как меньше. Она, неопытная в таких сложных прыжках, должно быть, и разбилась.

ЕЖОВ, размышляя:

- Никто издалека не мог видеть, какая из двух разбилась. И Холован, этого знать не мог. Но первая его реакция - живой осталась Катька-чемпиона. Так в микрофон и приказал объявить.

ЕЖОВ, задумавшись, повторяет вновь "Жаль, что не обе". Затем резко поворачивается к Кукишу.

ЕЖОВ:

- Тебе, Кукиш, задача сделать так, чтобы вся Москва заговорила про смерть парашютистки. Чтоб об этом болтали в каждом трамвае, в каждом переулке, на каждой кухне. Ты меня понял?

КУКИШ, весело подмигнув:

- Понял!

ЭПИЗОД 45.

Парашютный склад. Крадучись заходит Холованов, за ним отрешенно, сильно хромая, - Настя. Ей круто досталось. Холованов явно что-то замыслил. В его голове какой-то план. Он лихорадочно что-то прикидывает и просчитывает. Воровато оглядываясь, запирает дверь. Прикладывает палец к губам. Настя молчалива и замкнута. Она равнодушна не только планам и раскладам Холованова, но и вообще ко всему на свете. Она в глубоком горе. Но она держится.

ХОЛОВАНОВ:

- Несколько дней будешь жить здесь. Никто не должен знать, что что ты тут.

Настя соглашается безразлично и молча.

ХОЛОВАНОВ:

- Все думают, что Катька жива, а ты разбилась. И пусть думают.

Настя все так же отрешенно с этим соглашается. Ей все равно.

ХОЛОВАНОВ:

- Я тут заготовил тебе матрас, одеяло, подушку, мыло, полотенце, порошок зубной, щетку, расческу, ведро воды, принес десантных пайков пять коробок. Десантник, вооруженный сухим пайком, практически бессмертен.

Настя смотрит на него как на идиота. В данной ситуации шутка про бессмертие явно не к месту. Он это тоже вдруг понимает, - сморозил не подумав..

И вот она одна в огромном складе. Под сводом мышь крылатая мечется. Луны сияние. Всю ночь она кусает губы, мнет подушку. Но не плачет.

ЭПИЗОД 46.

Раннее утро. Солнечный луч в парашютном складе. Настя спит, во сне улыбается. Повторяется, но только быстрее, первый сон. Детство. Отец. Мать. Счастье. Арест, еще один. Кошмарные морды. И вдруг успокоение в ящике с тряпками. И зазвучала мелодия, и появился Холованов. Подает ей руку как принцессе, и она величаво покидает свой ящик. И он ведет ее куда-то. Но на нее не смотрит. А она все время смотрит на него. И коридор спортивного клуба. Он что-то сказал и уходит. А она смотрит ему вслед. И снова Холованов. Улыбается парашютисткам. Обхватив руками целую их ватагу, куда-то уводит, не оборачиваясь. Настя снова смотрит вслед. И снова Холованов. И снова. И снова. "Пойдем. Куда? Прыгать!" Холованов в кабине самолета, белый шарф шлейфом. А она им любуется с крыла. Гремит Авиамарш, и они с Катькой летят к земле. Вдруг сон преврашается в дикий кошмар. "Рви! Руками рви!!!" Приземление. Гримаса боли и ужаса на лице Катики. Руки в судороге застывают. И Настя рвется в постели. Она кричит, вопит, и внезапно просыпается, озираяясь.

ЭПИЗОД 47.

Кабинет Сталина. Холованов кладет на стол аккуратную стопку отпечатанных листов. Каблуки вместе. Носки сверкающих сапог - врозь. Руки по швам. Строевая стойка. Сталин за рабочим столом. Холованова не замечает. Сесть не предлагает.

ХОЛОВАНОВ, вытянувшись:

- Товарищ Сталин, это оперативная сводка о московских слухах за неделю.

Сталин читает. Молчит. Откладывает прочитанные страницы в сторону.

Невыносимое молчание. Сталин завершил чтение, сложил листочки стопочкой и тут только вспомнил о человеке в сверкающих сапогах:

СТАЛИН:

- Садитесь, товарищ Холованов.

Сел. А товарищ Сталин встал. Набивает трубку. Долго раскуривает. Раскурил. По кабинету заходил. За спиной Холованова. Как барс в клетке. Не слышно поступи. Мякенько лапы на пол ставит. Холованов его спиной чувствует. Зверя кровожаждущего.

СТАЛИН:

- Мы, товарищ Холованов, готовим миллион парашютистов... А вы перед всем миром нашу страну опозорили. Понимаю, весь мир удивить хотели. Не вышло. Ошибку вы пытались загладить. Вы правильно действовали, когда увидели, что катастрофа неизбежна. Очень понравилось, как вы себя вели в момент гибели парашютистки. Вы единственный, кто реагировал решительно, быстро и правильно. Что разбилась парашютистка, видели все. Но благодаря вашим действиям половина Москвы верит, что разбился мешок с картошкой....

СТАЛИН, держит паузу:

- Зато другая половина Москвы все же верит, что разбилась парашютистка. Это позор для страны. Потому мы тут с товарищами посоветовались... и решили вас расстрелять.

(На этот эпизод - особое внимание. Это один из кульминационных моментов фильма. Сразу после тихих слов Сталина - какая-то адская музыка, звон, грохот, обвал. Это мгновенье глубокой драмы. Тут не шутят. Холованов это знает лучше других. Работа рядом со Сталиным - работа сапера на минном поле. Сапер ошибается только раз в жизни. Холованов ошибся. И это конец. Холованов, видимо, был готов к такому повороту событий, но все равно сталинский приговор его оглушил. Актер обязан выразить чувства большого, сильного, мужественного очень успешного на всех фронтах человека, который ожидал такого приговора, но все же на что-то надеяся. И вот приговор прозвучал... )

Сталин спиной к Холованову молча смотрит в окно. На слове "расстрелять" Холованов встал. Теперь он стоит, повесив голову, закрыв глаза, чуть раскачивается перед сталинским столом. Перед ним вдруг закружидись самолеты, парашюты, удар об замлю парашютистки, расстрельный участок, побитый Холованов в изорванной гимнастерке, и его хохочущий зам Ширманов, оскалив полный рот золотых зубов, с явным удовольствием стреляет Холованову в затылок.

Холованов, встряхнув головой, отгоняет видения и подступившую слабость.

ХОЛОВАНОВ, после долгого молчания, гордо и даже как бы с вызовом:

- Расстреляйте меня, товарищ Сталин, - это правильное решение. Мудрое и своевременное. Заслужил.

СТАЛИН поднимает телефонную трубку:

- Ежова дайте. Товарищ Ежов, Холованова надо наказать по первой категории.

ГОЛОС в телефонной трубке:

- Давно пора. У меня на этого мерзавца патроны давно заготовлены.

СТАЛИН кладет трубку:

- Вы думали о самоубийстве?

ХОЛОВАНОВ:

- Думал.

СТАЛИН:

- И почему воздержались?

ХОЛОВАНОВ:

- Могу застрелиться сейчас. Вас это устроит?.

СТАЛИН:

- Нет, не устроит. Самому застрелиться, это слишком просто. Самому застрелиться, означает - избежать наказания. Возможность для самоубийства я вам представил, вы им не воспользовались. Момент упущен. Теперь я вам от наказания уйти не позволю. Почему же вы не воспользовались возможностью, которую я вам подарил?

ХОЛОВАНОВ:

- Считал, что не время. Кое-что еще можно исправить.

СТАЛИН:

- Что можно исправить? Оживить парашютистку и повторить воздушный парад?

ХОЛОВАНОВ:

- Нет, товарищ Сталин. Слухи о гибели парашютистки можно обернуть в нашу пользу.

СТАЛИН после мощной паузы:

- Продолжайте, товарищ Холованов.

ХОЛОВАНОВ:

- Отрицать то, что парашютистка разбилась, невозможно и глупо. Поэтому я дал Отделу распространения слухов приказ: все разговоры о гибели парашютистки не пресекать, а поощрять и умножать.

СТАЛИН:

- Занятно.

ХОЛОВАНОВ:

- Обратите внимание, товарищ Сталин, в первые два дня болтал народ просто о парашютистке, не называя по имени. Последние пять дней не просто говорят, что безымянная парашютистка разбилась, а называют ее - Стрелецкая. Ошибочно называют. Это работа моих ребят. Не отрицая факта гибели парашютистки, я направил слухи в другое русло. Где их легко пресечь. И обернуть нам на пользу. Опровергать гибель какой-то безымянной парашютистки невозможно и глупо. Но опровергнуть гибель парашютистки Стрелецкой просто. Ведь она жива и уже почти здорова. Поэтому пусть Москва пока болтает о гибели парашютистки. Но не какой-то вообще, а именно о гибели Стрелецкой! Все внимание на Стрелецкую персонально. Чем больше слухов о ее гибели, чем больше подробностей, тем лучше.

СТАЛИН:

- СтрЫлецкую надо спрятать, чтобы ее нЫкто не вЫдел.

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищ Сталин, я ее спрятал немедленно после случившегося. Никто, кроме вас, меня и самой Стрелецкой, не знает, какая из двух парашютисток погибла.

СТАЛИН:

- Хорошо, товарищ Холованов. Хорошо.

ХОЛОВАНОВ:

- Так вот, если все будут говорить, что погибла именно Стрелецкая, и вдруг выяснится, что она жива, здорова, то... слух будет убит. Психология толпы такова, что никому не придет в голову вспомнить о другой парашютистке. Если кто-то вчера повторил ложный слух о гибели Стрелецкой, то завтра он будет посрамлен. Предлагаю и настаиваю, за следующую неделю слухи о гибели Стрелецкой довести до высшей точки, а потом... Стрелецкую показать.

СТАЛИН:

- Где?

ХОЛОВАНОВ:

- Только не в прессе. Будет подозрительно. Показать ее там, где ее знают и помнят. На заводе "Серп и молот". А уж потом и в прессе. Так, невзначай.

СТАЛИН поднимает телефонную трубку:

- Ежова дайте. Товарищ Ежов, мы тут с товарищами посоветовались и решили Холованова пока не расстреливать.

ЭПИЗОД 48.

Огромный цех завода "Серп и Молот". Митинг. Толпа рабочих. Люди стоят на станках, на подоконниках. Двое даже забрались на крюк мостового крана. На импровизированной сцене секретарь парторганизации.

ПАРТИЙНЫЙ СЕКРЕТАРЬ:

- То-ва-ри-щи! Сегодня перед нами выступает наш знаменитый полярный летчик, мотогонщик мирового класса, наездник высшей квалификации, парашютист тоа-а-а-варищ Холованов!

Бурная овация. Всеобщий восторг. Выходит Холованов, да не в полярной куртке, не в унтах, как следовало бы полярным летчикам выходить, а в рубахе красной шелковой, на шелковом же шнурочке, в сапогах сверкающих, пиджак внакидку. На пиджаке орденов ряд.

Не вышел Холованов на помост - вспорхнул. Вроде веса в нем нет. Только на помост взлетел - и уж историю рассказывает. Идет - говорит. Говорит - вроде песню поет и вроде сам себе на гуслях подыгрывает. А голосище - гудок заводской: хоть арии петь, хоть дивизией командовать. Еще до средины помоста не дошел, а уж народ до слез уморил. Шутками как искрами сыплет. Из породы искросыпительных. Искрометных. (Весь этот эпизод- без слов Холованова. Он что-то говорит, шутит, смеется, кому-то грозит, кого-то разоблачает, снова шутит и смеется. Все это - под шум толпы, пот ее смех, под топот, под крики негодования и бурного одобрения).

Ухватил Холованов внимание толпы, точно кобылицу строптивую за узду. Не выпустит. А народу нравится. Нравится народу, когда сила в человеке. Когда сила через край. Согнет руку в жесте рубящем, а под шелком алым шары стальные катаются. А шеяка, что у вашего бугая. Такая шеяка, что ворот лучше и не застегивать, один черт не застегнешь. А еще чувствует народ, что силищи душевной в этом человеке и того больше. Так и плещет. А Холованов с толпой, как со зверем - то ласкает, то плетью врежет: то шутки-прибаутки, а то как завернет про происки врагов. Мигом толпа суровым гневом наливается. То про политику партии любимой - тут ему овация, вроде он сам и есть вся партия.

Хлопают ему так, как хлопали бы партии родной, которая народ к светлым горизонтам ведет. А он - про самого любимого из людей, про того, кто ночами не спит, за народ болеет. Тут уж зал - в истерику. А он с высоких нот да снова в шутки. Рассказывает, а в ответ ему то взрыв хохота, то аплодисмент, аж окна звенят. И снова хохот. Веселый товарищ. Толковый. Рассказал много. Про самолеты, про лошадей, про мотоциклы, про медведей полярных: тут уж из цеха выносили тех, кто до икоты смеялся, до нервного вздрагивания. А больше всего рассказывал - про парашюты. (Жестами и мимикой он показывает, как руки в воздухе распластал, как дергает кольцо, осматривается, а парашюта над ним и нет... Он второе кольцо рвет... Рожа придурковато-комичная... Толпа ржет). Завершил. Сам уморился. Сам смеется. Лоб платочком атласным вытирает.

ХОЛОВАНОВ:

- Вопросы есть?

Взметнулись руки. Холованов ручищей знак старому деду, который в этом цехе, наверное, еще со времен Александра Второго, мол, ваш вопрос, дорогой товарищ дед. Откашливается дед степенно, усы разглаживает:

ДЕД, показывая рукой у головы:

- А скажикась мне, сынок, когда с небес парашютисты валятся, головы у них не крутятся?

ХОЛОВАНОВ:

- Нет, отец! У нас! У советских парашютистов! Головы никогда не крутятся!

Громыхнул аплодисмент за такой ответ.

ХОЛОВАНОВ:

- У нас только жопы крутятся.

Тряхнуло цех от фундамента до крыши, точно как при пушечном выстреле срываются. Холованов протягивает руку к парню с наглой мордой, мол, ваш вопрос, дорогой товарищ.

ПРОВОКАТОР:

- Все у вас складно, товарищ парашютист, а вот у нас тут в цехе Настенька Стрелецкая полы мела, заманили ее красивыми словами в парашюты ваши. Нет ее больше, Настёнки.

Замерла толпа на полдыхании. Голубь под крышей крылами бьет - слышно. Год на дворе - одна тысяча девятьсот тридцать седьмой. Наглости такой... Заморозило зал. В ледяные глыбы толпу обратило. Оцепенели разом все.

НЕКТО В СЕРОМ, глядя под ноги, вроде сам себе, совсем тихо:

- Провокатор...

НЕКТО В СЕРОМ, громче:

- Провокатор...

НЕКТО В СЕРОМ, вопит на весь цех дурным голосом:

-Провокатор!!!

И бросается на провокатора. Когтями в морду. Словно крючьями. И все вокруг стоящие - бросаются на провокатора: Рви его!

И разорвали бы.

Но протянул Холованов руку.

ХОЛОВАНОВ:

- Стойте! Если виноват гражданин, так не терзать его, аки барс свою жертву терзает, но доставить куда следует! Разобраться, с кем связан, кто его подослал, кто его подучил провокаторские вопросы задавать, кто ему деньги платит. Рвать сорняк, так с корнем! И вообще. На чью мельницу воду льете, гражданин!? Приказываю! Рядом с ним стоящие, сомкнуть кольцо! Чтоб ни один волос с его головы не упал. Сейчас завершим митинг, я этого субчика сам на своей машине доставлю куда следует.

Сомкнулись вокруг наглеца передовые сознательные рабочие. Стеночкой в четыре стороны. Квадратом непробиваемым. Коробочкой.

ХОЛОВАНОВ:

- Советский суд вынесет вам меру. Только кто вам, гражданин провокатор, сказал, что Настя Стрелецкая разбилась?

Провокатор с мордой изодранной, эдак надменно подбоченясь:

- Да вся Москва говорит!

Тут уж к нему бросились со всех сторон: бей гада!

Но те, которые вокруг наглеца коробочкой, проявили сознательность - прикрыли.

ХОЛОВАНОВ:

- Нельзя, товарищи, его убивать! Убивая провокатора, мы тем самым мешаем следствию. И еще: вот кричите все, а ведь и среди вас есть такие, которые поверили слуху, что Настя Стрелецкая разбилась. Я вам, товарищи, честно признаюсь, тоже грешен. Наслушался всяких разговоров и сам нос повесил. Хорошая девушка. Да многие же ее тут знают. И я ее знаю. Прыгали вместе. Потому как услышал про смерть ее, приуныл. А она в это время выполняла ответственное правительственное задание. Не могу сказать, какое. Тайна государственная. Но верю, что скоро наградят ее. Самым что ни есть важным орденом. А вчера аэродромом иду, и что вы думаете? Настя Стрелецкая с парашютом - навстречу. Ты ж, говорю, разбилась, а она смеется!

Молчит цех. Молчит, в тысяче глаз укор: провокатора мы разорвем в клочья, если будет на то ваша воля, товарищ Холованов. И вам бы самому первым на провокатора броситься и застрелить его. Чтоб народ не мутил. Но обманывать нас не надо. Сами видели: разбилась девка. И знали ее тут в этом цеху многие. Провокатора убить - ваше право, товарищ Холованов, а врать народу не к лицу. Даже полярному герою.

ХОЛОВАНОВ:

- Ладно. Москва слезам не верит и словам не верит. Знал, не поверите. Потому Настю Стрелецкую с собой привез. Настюха, а ну иди в цех родной. Покажись народу.

И вышла Настя.

Ахнул цех единым ахом.

Заорал народ, затопал, руками заплескал.

- Настюха! Ты ли это? Н-Настенька! Настась Андревна, гордость ты наша парашютная! Краса ненаглядная! Загордилась, в цех родной не показывается! Вот она! Глядите на нее! А ведь что гады болтали!

Хохотали и хлопали. Хлопали и хохотали.

ПЕРВАЯ ТЕТКА, слезы вытирая, второй:

- Дурочка она и есть дурочка, сейчас спаслась, так в следующий раз разобьется.

ВТОРАЯ ТЕТКА первой:

- Дурочка поднебесная, а все одно жалко.

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищи! Вот вам пример коварства вражьего: "Вся Москва говорит". А вы уши развешивайте! А вы верьте больше! Где ж наша бдительность революционно-пролетарская? Когда враг открыто говорит, возмущаетесь все. А если тот же враг по трамваям в уши шепчет, так слушаете. Правду говорю?

НАРОД:

- Правду.

ХОЛОВАНОВ:

- Этот мерзавец вам тут шептал, а его никто не остановил, никто ему язык не вырвал!

НАРОД:

- Да мы его, товарищ Холованов, впервой видим! Не наш он.

ХОЛОВАНОВ:

- Значит заслан! Держите там?

СОЗНАТЕЛЬНЫЕ РАБОЧИЕ:

- Держим!

ХОЛОВАНОВ:

- Наш революционный долг - не допустить, чтобы такие молодчики, как он, наши головы дурили. Наш долг - провокаторов и шептунов - к стенке! Ведите сей же час его в мою машину. Да стерегите. Вместе куда следует доставим.

СОЗНАТЕЛЬНЫЕ РАБОЧИЕ, дружно:

- Доставим! -

ХОЛОВАНОВ:

- А вам всем, дорогие товарищи рабочие завода "Серп и молот", советские парашютисты просили передать пламенный привет прямо из-под самого из поднебесья!!!

ЭПИЗОД 49.

Заводской двор. Толпа провожает Холованова, Настю и сознательных рабочих. В машину водитель дверку открывает. Холованов с Настей на заднее сиденье садятся. У Холованова в руках "Лахти Л-35" - на провокатора наставлен. Повязан провокатор ремнями брючными, веревками, цепями - всем что под руку попалось, в ноги Насте и Холованову брошен. Подножки автомобиля - сознательными рабочими, облеплены. И вторая сзади машина ими же перегружена. Для охраны. Выехали с завода без труда - в честь приезда Холованова милиции было много - толпу оттеснили, машины пропустили.

Отъехали. Холованов свой "Лахти" в кобуру прячет. Кобуру застегивает. Сознательные рабочие провокатора развязывают. Трет он руки отекшие. На среднее сиденье полез, - обтирая платочком грим с лица.

НЕКТО В СЕРОМ с подножки автомобиля:

- Товарищ Ширманов, я вам харю не сильно покарябал?

ШИРМАНОВ:

- Ладно, уж. - И к Холованову: - Ну, как я вам вопрос, товарищ Холованов?

ХОЛОВАНОВ:

- Хорошо, Ширманов. Хорошо. И ребята твои хорошо работали. Всем им от моего имени - один дополнительный выходной.

ЭПИЗОД 50.

Лето. Закат. Сосны. Дача Сталина. Длинный стол. Скатерти и салфетки накрахмалены до хруста. Серебро. Хрусталь. Букеты гладиолусов как салютные разрывы. Большой толстый товар оглядывает стол в последний раз. Придирчив.

Официанты - в безостановочном движении. Есть такой жук водяной на длинных лапках, - вода под его лапками прогибается, но сам он в воду не проваливается. И по воде не бегает, а скользит. Именно так работают официанты у праздничного стола. Скользят. На длинных лапках. Чуть в стороне - вожди. Ждут почтительно. Ждут товарища Сталина. Он тут. На лужайке. Но он, видно, забыл, что стол накрыт. И медленно ходит до самого леса и обратно. Рядом с ним - девчонка-парашютистка. Настя Стрелецкая. Она что-то доказывает. Сталин слушает. Возражает. Соглашается. Никто не смеет их беседу прервать. А они снова от дачи к лесу пошли. Разговор серьезный. Разговор о парашютном спорте. О массовой подготовке парашютистов.

СТАЛИН, внезапно меняя тему разговора:

- Вы были подругами?

(Тут вдруг врезается кадр приземления. Во всем реализме - смерть Катьки. Удар о землю и дикая последняя судорога)

От слов Сталина Настя вздагивает. Аж дыхание у нее перехватило. Вспомнила Катьку-хохотушку, и вдруг глаза ей слезами переполнило. Понимает, что если расплачется тут сейчас, то ее простят. Может, и вопрос такой, чтоб расплакалась. Чтоб облегчила душу. И совсем ей не хочется тут плакать. Потому ресницами старается быстро-быстро моргать. И знает: только выговори слово одно сейчас - и все. И не сдержать слез. Потому Настя слов никаких не произнесла. Просто головой кивнула. Губы закусив. Мимо него глядя. Слегка так кивнула. Потому как сильно не кивнешь. Потому как голова должна быть высоко поднята. Смотреть надо всегда на вершины деревьев, тогда гордый такой вид получается. И еще надо на вершины деревьев смотреть и сильно головой не кивать, когда надо слезы на кончиках ресниц удержать. Так что она даже и не кивнула, а больше видом показала, что да, подругами были. А глаза - выше и в сторону. И знает, что если вот он ее сейчас возьмет легонько и прижмет к своему плечу, вот уж тогда на этом плече она и расплачется.

В стороне, у стола (к столу не подходя) - лучшие люди страны. Товарищ Молотов. Товарищ Микоян. Товарищ Хрущев. Товарищ Ежов. Еще какие-то товарищи. Понимают они, какой там сейчас разговор. Потому не прерывают. Потому не смотрят на лужайку, по которой Настя со Сталиным ходят. Но все видят. И понимают, что именно в этот момент - про Катьку. Зачем он про Катьку? Лучше бы про аэродромы. Но его это уже меньше интересовало. Он взял, да и тихонечко прижал ее к своему плечу.

Тут она и расплакалась.

ЭПИЗОД 51.

За спиной Ежова появляется Кукиш, и что-то шепчет на ухо.

ЕЖОВ с глубоким сожалением, повернувшись к Кукишу и прикрыв рот ладонью:

- Жаль, что не обе.

ЭПИЗОД 52.

Укромный уголок на даче Сталина. Какая-то тетка добрая, с виду экономка, уже успокоила Настю. Умыла. Воды дала холодной попить. Между ними немой разговор типа: Ну, ты успокоилась? И молодец. Ничего страшного. Иногда надо и поплакать. ОН один это понял, потому и вопрос тебе такой задал для души облегчения. Пойдем, я отведу тебя к товарищу Сталину.

Вожди за длинным столом. Они уже выпивали и закусывали. Но еще не набрались. Место справа от Сталина не занято. Добрая тетка приводит Настю с видом: а вот и наша красавица. Осторожно за плечи усаживает рядом со Сталиным.

Сталин и все вожди шумно и радостно приветствуют Настю.

Долго гремит ужин. Много вина. Много шуток. Она сидит рядом со Сталиным.

Понимает, что нельзя сидеть и все на него смотреть. Потому смотрит на всех. А потом так быстренько - на него. Чтоб никто не видел.

Он вина предложил. Отказалась: не пью, товарищ Сталин. Не настаивал. Всех остальных, да. Остальных, мягко говоря, принуждал: а ну, товарищ Ежов, что это на вашем краю стола все рюмки пересохли?

Вором багдадским закрался синий вечер на сталинскую дачу. Шума больше. Хохот. Музыку завели. Фонари зажгли на веранде. А официанты скользят машинами неустающими. Вроде на коньках мимо проносятся. С легким свистом. Товарищ Калинин Михал Ваныч все на Сталина поглядывает. А Сталин нет-нет, да и покажет ему, что, мол, не время еще.

Пропало разом со стола все, что на нем было. Сдернули официанты верхнюю скатерть. Под ней - другая. Тоже слепящая. В темноте голубой и скатерть голубой видится. Десерт. Расставили официанты что положено и пропали все разом. Вроде не было их никогда ни на даче, ни на ближних подступах к ней, ни на дальних. Товарищ Сталин товарищу Калинину знак: пора. Товарищ Калинин только того знака и ждал. У него сразу в руках коробочка красная неизвестно откуда. Поднялся Сталин. Затихли все. Даже кузнечики на лужайке все разом стрекотать перестали.

СТАЛИН:

- Мы тут с товарищами посоветовались да и решили парашютистку нашу наградить орденом Ленина. Товарищ Калинин...

Михал Ваныч улыбается, орден вручает. Руку пожал. Потом не сдержался, обнял, прижал к себе: носи, доченька, заслужила. Обступили Настю со всех сторон. Поздравляют, руку жмут. Оказалась Настя в кольце. В стороне - только Сталин. Немедленно рядом с ним - Холованов. Он появился как бы ниоткуда.

СТАЛИН тихо, так, чтобы никто другой не услышал:

- В контроль.

ЭПИЗОД 53.

Ночь. Нася и Холованов на заднем сидении машины. Их куда-то везут. Холованов сосредоточен. Что-то прикидывает в уме и вычисляет. Она украдкой смотирит на него. Потом, пока он занят своим, она осторожно разжимает лодошку, в которой сверкает орден.

ЭПИЗОД 54.

Ночь. Простая комната. Солдатская кровать. Тумбочка. Настя не может уснуть. Смотрит в потолок. Улыбается. Рука из под одеяла. Разжимает ладошку. Она не расстается с орденом. Любуется. Затем кладет его на тумбочку. В нем сверкнул отблеск луны. Она теперь любуется им со стороны. Засапает. По лунной дорожке они идут с Холовановым, взявшись за руки и улыбаясь друг другу.

ЭПИЗОД 55.

Кабинет Сталина.

СТАЛИН:

- Как идет выполнение заказа в Америке?

ХОЛОВАНОВ, сознавая вину:

- Опаздываем, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- Как идет строительство запасной столицы?

ХОЛОВАНОВ:

- С опережением. Со значительным опережением.

ЭПИЗОД 56.

Настя и Холованов. Место по выбору режиссера: берег Волги, березовая роща, бетонный бункер, монастырский подвал, колокольня брошенной церкви и пр... Холованов строг. Разговор серьезный.

ХОЛОВАНОВ:

- Веришь ли, Анастасия, в социальную справедливость?

НАСТЯ:

- Верю.

ХОЛОВАНОВ:

- Не будем о названиях спорить; веришь ли, в то, что можно на земле построить общество, в котором будет обеспечена справедливость для всех?

НАСТЯ:

- Верю.

ХОЛОВАНОВ:

- Вот и я верил.

НАСТЯ:

- А сейчас?

ХОЛОВАНОВ:

- Это к делу не относится. Главное, чтобы ты верила. Думаю, ты веришь, и потому новая тебе работа. Основоположники говорили, что справедливость - это контроль. Правильно говорили. У нас в стране - справедливость. Все общественные блага взяты под единый контроль, их распределяют по справедливости. Жаль только, что те, кто справедливость осуществляет, неизбежно приобретают совершенно необъятную власть. Те, кто у котла, решают по своему разумению, что есть справедливость. Миллионы шакалов бросились к общему котлу: одно дело - создавать блага, другое - распределять. Шакалам нравится распределять.

НАСТЯ:

- Тех, кто у котла, надо тоже контролировать. И почаще стрелять.

ХОЛОВАНОВ:

- Вот такая у тебя и будет теперь работа.

НАСТЯ:

- У меня происхождение вражеское.

ХОЛОВАНОВ:

- Именно такие и нужны.

НАСТЯ:

- Почему?

ХОЛОВАНОВ:

- Чтоб тебя под контролем держать.

ЭПИЗОД 57.

Оружейный склад в старинном подвале со сводами.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Правило в Контроле такое: каждый может заказать себе любое оружие, которое ему нравится. У меня на складе есть все, что можно придумать. Исключение: советское оружие. Советского мы не используем.

НАСТЯ:

- А почему?

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Пистолет - оружие самообороны. Он легким быть должен. Чтоб командира не обременять. Пистолетом командир пользуется в исключительных случаях. Пять выстрелов. Ну десять. А у нас работа особая. Приходится стрелять, как кавбою в прериях. Легкие стволы перегреваются. Вот и пользуемся "Кольтами".

НАСТЯ:

- Но немцы, не ковбои. Зачем им тяжелые стволы?

МАСТЕР:

- Не ковбои. Это верно. Они все с запасом прочности делают. На то они и немцы. Если же разобраться, то какой пистолет наш? Маузер? Наган? Это все штучки заграничные. Наш - это только ТТ. ТТ когда-то хорошим станет, но пока он еще детскими болезнями не переболел.

НАСТЯ в восхищении:

- Коллекция у вас, позавидуешь.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Вам, девушка, если затрудняетесь в выборе, я бы рекомендовал...

НАСТЯ:

- Я в выборе не затруднюсь. Дайте мне "Лахти".

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР, в почтительном недоумении:

- Лахти?

НАСТЯ, уверенно и утвердительно:

- Лахти.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Редкая штука. А не боитесь, что тяжеловат будет?

НАСТЯ, с сожалением:

- Боюсь.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- А не боитесь, девушка, что со снабжением патронами проблемы возникнут?

НАСТЯ:

- Так к нему же патроны от "Парабеллума". Какие проблемы?

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Правильно, девушка, правильно. Ну что ж, идите за мной. Было у меня всего три "Лахти". Один товарищ Холованов себе взял, другой - еще какой-то дядя. В общем, один всего у меня остался "Лахти". Берег для какого-нибудь ценителя и знатока, но все "Браунинг" или "Кольт" просят.

Взяла Настя в руки "Лахти", прикинула вес.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Тяжел?

НАСТЯ:

- Тяжел.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Я так и думал. Не рекомендую брать. Рука должна с пистолетом жить в любви и согласии.

Вскинула Настя прекрасный пистолет на руке еще раз и со вздохом вернула.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Что на втором месте?

НАСТЯ:

- Дайте "Люгера".

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Какого именно "Люгера"?

НАСТЯ:

- "Парабеллум" ноль восемь.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Это другой разговор. У меня вон их сколько.

Открыл мастер зеленый ящик и извлек новенький, в толстом слое масла, черный пистолет.

ОРУЖЕЙНЫЙ МАСТЕР:

- Когда в ближней охране работать, девушка, будете, то там без выбора. Там у вас будет Томсон.

Достает и подает Насте американский автомат.

ЭПИЗОД 58.

Бесконечен подвал кремлевский. Сухо. Прохладно. Полки без конца. Одежды и обуви - без конца.

ЗАВСКЛАДОМ:

- Вот вам, девушка, ботинки, вот комбинезон, сапоги, юбка, гимнастерка, портупея. Будете носить алые петлицы. На повседневной форме - без всяких знаков различия. Парадная форма - только в своем кругу. К парадной форме на алых петлицах - эмблемы: серп и молот. Эмблемы 575-й пробы. Вот они. А это шлем меховой. Унты. Вот куртка английская летная. Распишитесь.

Расписалась.

ЭПИЗОД 59.

ХОЛОВАНОВ:

- Слушай Постановление Секретариата товарища Сталина. Стрелецкая Анастасия Андреевна назначена спецкурьером Центрального Комитета. Агентурный псевдоним - Жар-птица. Вот твое, Настя, удостоверение.

НАСТЯ:

- Ой, какое!

ХОЛОВАНОВ:

- Наши удостоверения печатаются не на бумаге, а на белом шелке. Шелк используется парашютный, но с твоей парашютной судьбой это никак не связано. Просто шелк лучше бумаги. Такое удостоверение можно вшить в одежду, и никто его не нащупает. С таким удостоверением можно плавать через реки и идти сквозь болота. Потом только постирать от грязи. Печать ЦК и подпись, товарища Сталина не смываются. Но помни, спецкурьер - это только официальное название должности. Только прикрытие. Должность придумана так, чтобы было непонятно, чем ты занимаешься. Поди разберись, что делает спецкурьер ЦК ВКП(б). Все поняла?

НАСТЯ:

- Все.

ХОЛОВАНОВ:

- Будет у тебя, Настасья, своя келья. Сегодня домой поедем. Наш поезд в два ночи.

НАСТЯ:

- С какого вокзала?

ХОЛОВАНОВ:

- С Кремлевского.

ЭПИЗОД 60.

Отошла стена в сторону. Открылся обыкновенный вестибюль станции метро. Только людей нет, нет кассиров, нет контролеров. Никого нет. Два эскалатора. Спускающий и поднимающий. Оба стоят. Нажал Холованов кнопку. Спускающий пошел. Спустились в подземные залы. Опять нажал кнопку. Остановился эскалатор. И вдвоем с Настей - по мрамору. Шаги гулкие далеко летят: бум-бум-бум-бум. Подземные залы с коридорами, переходами и платформами по оформлению тоже на обыкновенную станцию метро похожи. Только название нигде не написано. Все привычно. Одно отличие: тоннели, по которым рельсы идут, закрыты стальными стенами, как шлюзы на канале Москва-Волга. Не проломить те стены никаким стихиям. У одной платформы - ремонтный поезд. По локомотиву и вагону размашистые надписи: "Главспецремстрой-12". Не понять, дизельный локомотив или электрический. Наверное, и то, и другое. За локомотивом - зеленый вагон. Не то багажный, не то почтовый: окон мало. А может, не багажный и не почтовый, а вагон с оборудованием, лаборатория на колесах для проверки состояния железнодорожного полотна. В окна не заглянешь. Окна изнутри плотно шторами закрыты. У локомотива - машинисты. Кивнули Холованову. Ответил. У почтового вагона - проводник. Тоже кивнул. Растворил проводник двери перед Настей и Холовановым, закрыл за ними, тут же поезд и тронулся плавно, вроде только их двоих ждали. Громыхнула-лязгнула стальная стена, поезд пропуская в тоннель, и так же легко и плавно за поездом затворилась, еще раз лязгнув замками, станцию запирая.

Внутри вагон вовсе не почтовый. И не багажный. И вовсе не лаборатория на колесах. По коридору вагонному - пушистый ковер такой белизны, вроде по нему никто никогда не ходил, а летал над ним. Стены и потолок - красного дерева.

Куда ни глянь - зеркала одно другое отражают. Бронза солнечным блеском сверкает. Так все металлические детали начищены так, что, кажется, сверкание с каждой ручейком стекает.

ХОЛОВАНОВ растворив узкую дверь:

- Сюда. В дневное время шторы не открывать. В ночное можно открывать, когда в купе нет света. Проводника зовут Сей Сеич.

Красивое купе. Главное в любом деле - гармонию соблюсти, белый ковер с красным полированным деревом - гармония. Столик дерева орехового. На столике - лампа бронзовая. Под абажуром зеленым. Нога в ковре утопают, занавески шум заоконный глушат. Диваны бордовой кожи. Сядешь - утонешь. Так и тянет сбросить туфли - и на тот диван в уголок. Ноги под себя калачиком.

Сбросила Жар-птица туфли - и к окну в уголок. Клубочком-калачиком. Мордочку - под занавеску. Интересно. А за окошком проскочила самая что ни на есть обычная станция метро. Узнала ее Жар-птица - "Дзержинская". На платформах работа ночная. Два электрика люстру отвертками крутят. Три толстые тетки в серых халатах платформу метут, четвертая стену гранитную особой машиной полирует.

Работают люди. На ремонтный поезд смотреть некогда. Было бы на что смотреть.

Сколько их ночами по подземным тоннелям шастает. Этот от других только скоростью и отличился. Проскочил-просвистел, и красный огонек в тоннеле растаял.

НАСТЯ:

- Такое впечатление, что мы во всем поезде единственные пассажиры.

ХОЛОВАНОВ:

- Правильное впечатление.

НАСТЯ:

- Нас одних поезд ждал?

ХОЛОВАНОВ:

- Нас одних. Такие поезда по всему Союзу мотаются. Тебе, спецкурьеру, эти маршруты все объездить предстоит.

НАСТЯ:

- И куда едем?

ХОЛОВАНОВ:

- В монастырь.

ПРОВОДНИК СЕЙ СЕИЧ, стукнув в дверь:

- Чаю?

ХОЛОВАНОВ:

- Ага.

СЕЙ СЕИЧ:

- Что к чаю?

НАСТЯ:

- А что можно?

Проводник Сей Сеич такому вопросу удивился глубоко. Но служба в спецвагоне приучила ничему не удивляться, а если и удивляться, то удивления не проявлять. Потому отвечал с достоинством.

СЕЙ СЕИЧ:

- Все можно.

ХОЛОВАНОВ:

- В общем, так. Чаю потом. А сейчас выпить и закусить. Детали на личное усмотрение.

Проводник исчезает, но тут же появляется. Дверь в сторону. Скатерть - на стол. Вроде скатерть-самобранку. Не работает Сей Сеич - колдует. И сразу на столе появился графинчик-мерзавчик. В холоде содержался. Аж ледяная корочка по стеклу. К мерзавчику - чарочки сверкающие. Тут же и тарелки со льдом появились. Во льду - маленькие совсем баночки, запотевшие с икрой севрюжьей. И с икрой белужьей. Масла кусочки вырезаны в виде ракушек морских. И лимона ломтики. Тоненькие. И огурчики. И помидорчики. И грибочки. И какой-то салатик. И еще что-то в баночках. И паштет на блюдечке. И копченые какие-то ломтики с горошком зеленым. Все на серебре. Серебро начищено с любовью. А чарочки золотые. Самое время заполнять их. А Сей Сеич поставил на стол кувшинчик чеканный с длинным тонким горлышком, с единственным, но прекрасным цветком, пожелал аппетита и растворился, дверь затворив.

ХОЛОВАНОВ:

- Давай, Жар-птица, за помин души Катькиной. Знаю, не пьешь, но за это следует.

А за окном - дачные поселки в темноте пролетают. Платформы. Станции... Летит рабочий поезд, никакому курьерскому не угнаться.

ЭПИЗОД 61.

Стучат колеса на стыках. Настя примостилась у уголке дивана. Тихо задремала. И тут же огромный Сталин: "Мы тут с товарищами посоветоваоись и решили..." Достает сверкающий орден и вручает Насте. Вдвоем они веселятся, пьют водку стаканами, хохочут. Вокруг, как чертенята, выплясывают члены Политбюро. Товарищ Ежов - на мохнатых ножках с копытцами с малнькими рожками на голове. И товарищ Хрущев такой же. Рыльце у него свиное. Дикий хоровод. Настя со Сталиным хохочут, подбадривая плясунов.

Сталин ей на ушко: я убил твоего отца.

Настя и Сталин хохочут.

Сталин: я убил твою мать.

Снова хохочут.

Настя: а теперь я убью тебя! Достает огромный невероятных размеров Лахти и стреляет в усатую рожу. Сталин уменьшается до размеров мыши и убегает. Настя, как кот Том в американских мультиках, гоняется за ним, стреляя чуть ли не очередями. И вдруг позади нее возникает уже не карикатурный, а величественный Сталин. Позади него в черно-красном дьявольском сиянии маленькие чертики Ежов-Хрущевы выстраиваются рядами.

Сталин поворачивается к ней: ну стреляй! Пораженная величием злодея, Настя опускает пистолет.

ЭПИЗОД 62.

Открыла Настя глаза, проснулась, осмотрелась, удивилась: где это она?

Оказалось: в углу широкого мягкого кожаного дивана. Калачиком. Уснула, не раздеваясь. Только кто-то подушку ей под голову положил и укрыл шерстяным одеялом. Стол убран. Холованова нет. Выглянула из-за занавески в окно. Лес сосновый. Светло. Часов шесть утра. Выглянула Настя в коридор. Из соседнего купе Холованов улыбается:

- Выспалась? Пора на работу, товарищ принцесса.

ЭПИЗОД 63.

Железнодорожная линия в лесу или роще. Справа и слева от линии - откосы или косогоры. Поезд притормаживает, не останавливается, но идет очень медленно. Настя и Холованов прыгают с подножки. Проводник Сей Сеич взмахом руки желает успехов и тут же - отмашка машинисту. Поезд почти мгновенно набирает скорость и исчезает за поворотом. Настя и Холованов поднимаются на косогор, и перед ними открывается вид...

ЭПИЗОД 64.

Монастырь на берегу озера. Совершенно мертвый. И ни души вокруг. Несокрушимая крепостная стена. На изломах стен - башни с крышами шатровыми. Мощный собор посредине. Купола с огромными проломами, стаи ворон на куполах. В стене из многотонных гранитных валунов сложенной, - ниша сводчатая и ржавая кованая дверь. Холованов и Настя подходят к двери. Дверь прямо перед ними как бы сама собой раскрываются, пропуская, и тут же закрываются.

Вариант эпизода (если денег в достатке): их встречает водитель с машиной. Машина несется к монастырю. Ржавые железные ворота в самый последний момент внезапно, как бы сами собой, раскрываются перед машиной, пропускают ее и тут же закрываются.

ЭПИЗОД 65.

Резкий контраст: внешне монастырь мертв и тих. Внутри - муравейник перед грозой. Огромные монастырские залы сплошь заставлены аппаратурой на уровне мировых стандартов 1930-х годов или даже на уровне фантастических представлений того героического времени: крутятся какие-то барабаны, мигают огоньки на приборах, переключая рубильники, суетятся операторы, что-то сверяя со схемами. Холованов ведет Настю через рабочий зал. Не будь в нем могучих колонн и низких сводов, напоминал бы он редакцию крупной газеты - множество отгороженных друг от друга столиков, заваленных бумагами. Кипит напряженная работа большого коллектива.

ХОЛОВАНОВ:

- Место это именуется просто: монастырь. Посторонним незачем объяснять, что за монастырь. А люди свои - тебя с полуслова поймут. Нами руководит товарищ Сталин лично. Он у нас частый гость. Приезжает вечером, работает ночь, а утром снова в Москве. Спит в пути. Никто и внимания не обратит на его отсутствие.

В другом зале бесконечный ряд девушек в наушниках. Перед каждой рабочий столик, справа и слева от каждой - аппаратура. Друг от друга отгорожены перегородками, а перед фронтом можно ходить, обращаясь к любой. Девочки слушают голоса больших людей.

...Одиннадцатая что-то торопливо записывает..

.... Двенадцатая внимательно вслушивается, гримасой выражая, что ни черта не разобрать...

ХОЛОВАНОВ:

- Больше четырех-шести часов спать у нас никак не выходит. Времени на личную жизнь ни у кого из нас не остается, поэтому личной жизнью мы занимаемся на рабочих местах.

....Тринадцатая остервенело пишет. Выражение: это надо же, что гады делают!!

ХОЛОВАНОВ:

- Будешь работать в звуковом контроле. Сюда к нам стекаются материалы обо всем на свете. При строительстве правительственных учреждений, дач и квартир больших начальников к месту строительства предварительно подводим подземный кабель. Все кабели сходятся к центрам записи. Каждый день со всей Москвы в Кремль свозим катушки с магнитной проволокой и доставляем сюда в монастырь на анализ. Мы слушаем и мотаем на ус. Вернее, - на стальную проволоку...

... Четырнадцатая, забыв обо всем, блаженно слушает нечто явно эротического характера..

НАСТЯ:

- Дракон, мне кажется, что я все поняла. Но если мы делаем всю эту работу, то чем же тогда занимается НКВД?

ХОЛОВАНОВ:

- НКВД контролирует всю страну и многое за ее пределами. А товарищ Сталин контролирует и НКВД, и всю страну, и многое за ее пределами. Мы осуществляем весь процесс контроля от тщательного изучения личных дел и переписки до внедрения наших людей во все властные структуры, от прослушивания разговоров до ведения следствия и истребления врагов.

... Пятнадцатая... На лице явные признаки переутомления. Выражение: ну нет тут никакого смысла... болтовня пустая ...

....Шестнадцатая... Ручка повисла в воздухе, лицо напряжено - стремление вникнуть в непонятную ситуацию, схватить суть происходящего...

ХОЛОВАНОВ:

- Важных людей в стране - десятки тысяч. Каждый из них болтает день и ночь годами и десятилетиями. А нас - совсем немного. Потому за всеми уследить мы не можем. Записей разговоров у нас - на сотни тысяч часов. Не справляемся, и справиться не можем в принципе. Потому приходиться рыскать, авось нарвешься на интересных болтунов и обнадеживающие темы.

Холованов заводит ее в комнату, в которой десятка полтора девушек готовятся заступить на смену.

Это хотя и советский, но все же монастырь. И нравы тут соответствующие. А Холованов - величайший авторитет в области кобелирования. Он - мечта и кумир. Эту сцену каждая из присутствующих должна играть индивидуально. Тут похоть. Наша родная, советская, комсомольская похоть, потому - особо изощренная.

Первая: обстрел Холованова взглядом. Взгляд выше его головы, затем - ниже ног, тут же - прямо в глаза.

Вторая: резкий отворот головы в сторону и медленный поворот к нему.

Третья: оперевшись на стол, слегка покачиваясь.

Впрочем, не нам объяснять. Они это лучше нас знают. В общем - обожаемый султан-повелитель внезапно появился в гареме.

Холованов походя, как бы нечаянно, касается рукой ладони одной из девиц. Считая, что этого никто не заметят. Но тут замечают все.

ХОЛОВАНОВ.

- Вот вам, девочки, новенькую привел. Настя Жар-Птица. Принимайте в семью, вводите в курс дела.

Уходит.

Настя тут лишняя. На Дракона - живая очередь. Своих хватает. Но такт все же соблюдается.

ЛЮСЬКА-СЫРОЕЖКА, высокомерно:

- Мы все тут спорсменки. У каждой - значок ГТО - Готовы к труду и обороне. Мы с парашютами прыгаем. Мы бегаем. Мы занимаемся самбо. Тебе предстоит все это освоить.

НАСТЯ, смиренно:

- Я постараюсь.

ЛЮСЬКА, с вызовом:

- У нас Таня-Гюрза даже орденом Красной Звезды награждена. Вот как! Мы на фронте. Мы в бою. На переднем крае борьбы. Нам тут трусливые и слабосильные не нужны. Так что старайся.

НАСТЯ:

- Я учту все ваши пожелания.

Снимает кожаную, куртку вешает на крючок, споконо проходит в зал звукового контроля.

Среди девок тихий переполох. Не все реагируют сразу. Одна увидела, толкает другую, та: а что? И вдруг замечает.

На груди Жар-Птицы - орден Ленина. Она этого переполоха как бы не замечает.

ЭПИЗОД 66.

Ежов и Сеня Кукиш.

ЕЖОВ:

- Опять Холована упустили?

КУКИШ:

- Опять. Пропал бесследно.

Ежов скрежещет зубами.

ЕЖОВ:

- А девчонка где?

КУКИШ:

- Она пропала вместе с ним.

Ежов смотрит на Кукиша нехорошим взглядом.

ЭПИЗОД 67.

Зал звукового контроля. Девушки в наушниках. Настя среди них. Что-то слушает, записывает, размышляет, снова сосредоточенно пишет.

Пустеют рабочие места... Потом заполняются новой сменой. А Настя работает. Без смены.

ЭПИЗОД 68.

Комната под скошенной крышей. Сложена крыша из дубовых стволов почерневших. За пятьсот лет - окаменевших. Пол из, дубовых брусьев. Широкая деревянная кровать без спинок. Медвежья шкура на кровати.. Еще одна шкура на полу. Печка чугунная в углу, полка, шкаф. У окна стол. Тоже дубовый. Это ее комната в монастыре. (Надобно знать, что в монастырях не только кельи для монахов, но и монастырские гостиницы для паломников. Бывали вполне даже приличные). Весь стол завален папками. Папки на полу и на всех остальных горизонтальных поверхностях. Настя сидит на кровати. Ноги по-турецки крестиком. Сама с собой разговаривает, что-то соображая и выстраивая в голове какие-то схемы.

Тут следует обозначить несколько дней напряженной работы на пределе и за пределом... Возможный вариант смены мест: она в зале звукового контроля в наушниках, потом в своей комнате над папками, снова в зале и снова у себя в комнате среди груды папок. Это личные дела главарей НКВД. Настя листает бумаги, рассматривает фотографии. Лицо смертельно уставшего человека. Заглядывает Холованов.

ХОЛОВАНОВ:

- До чего-нибудь докопалась?

НАСТЯ:

- Докопалась до того, что тут у нас неправильная организация труда.

ХОЛОВАНОВ, недовольно:

- Без года неделю работаешь, а уже нас учить собираешься?

НАСТЯ:

- Не только учить, но собираюсь ломать всю систему обработки информации и вводить новую.

Перекладывает папки с места на место. Ей явно негде развернуться.

НАСТЯ:

- Дракон, мне на всех этих деятелей из НКВД одна большая стенка нужна.

ХОЛОВАНОВ, в притворном ужасе:

- Всех перестрелять?

НАСТЯ:

- Нет. Повесить... На стенку мне надо все фотографии повесить.

ХОЛОВАНОВ:

- Нет у меня в монастыре свободных стенок. Все заняты.

НАСТЯ:

- Даже не так. Мне нужен зал. Не то, чтобы большой, но приличный.

ХОЛОВАНОВ:

- Маленькие кельи есть. А свободного зала нет. Все заставлены аппаратурой или забиты документами.

НАСТЯ:

- Но мне нужно.

ХОЛОВАНОВ:

- Рад бы, но помочь не могу. Нет у нас свободных помещений...

НАСТЯ:

- Тогда я вынуждена обратиться к вышестоящему начальнику. К товарищу Сталину. Когда его можно увидеть?

ХОЛОВАНОВ, недовольно:

- Хоть завтра. Моя бригада в охране работает. Едем на цирковое представление. Укрощение диких зверей. Звери могут взбеситься и броситься на укротителя, наша работа укротителя защитить. Если хочешь, включу тебя в группу обеспечения.

НАСТЯ:

- А кто укротитель?

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищ Сталин.

ЭПИЗОД 69.

Нечто вроде гримерной кабинки. Толстая тетя с булавками во рту подгоняет на Настю короткое темно-синее платье с белым воротничком, с белыми кружевными манжетами, с белым же передничком.

Настя выходит из этой небольшой комнаты за кулисы театрального зала. Сей Сеич вручает ей сверкающее серебряное блюдо и показывает как надлежит выходить из-за кулис и расставлять стаканы на столе президиума. (Сцена может быть даже и смешной: огромный дядька в чужой роли.)

Прямо за огромной кулисой у Сей Сеича большая сумка. Он приоткрывает ее и показывает Насте автоматы Томсона (в крайнем случае - ППД, но никак не ППШ, их тогда еще не было). Сей Сеич показывает Насте ее сектор обстрела - вдоль сцены, поясняет задачу - не допустить взбесившуюся толпу к президиуму. Все это молча, широкими жестами. Настя понимающе кивает.

Затем с другого конца сцены другой девочке Люське-Сыроежке точно так же объясняет ее роль. Далее дает указания Ширманову (у того снайперская винтовка), показывая в глубину зала. Людей в охране много, но все они маскируются под работников сцены с ящиками инструментов, официанток, контролеров у дверей, зрителей в зале и пр. Сей Сеич дает даже указания толстой тете с булавками: если что, косить всех подряд. Та явно дело свое знает. Жест: ну все как всегда, зачем повторять?

Далее тренировка. Несколько человек в штатском занимают места в разных концах пустого зала, притворяясь зрителями, контролеры - у дверей, официантки - за кулисами и пр. Сей Сеич со сцены дает сигнал, немедленно все выхватывают оружие и направляют в свои сектора. Сей Сеич, как недовольный режиссер хлопает руками: отставить! У тебя какой сектор? Своих же перестреляешь! А ты, дурья голова, куда ствол направил. Спрятать всем оружие. Повторить! (Все это выразительными жестами. Без слов.)

ЭПИЗОД 70.

Зал наполняется народом. Народ - чекисты высокого ранга. В форме и в штатском. С орденами. На входе - проверка документов. Рассаживаются ответственные товарищи, переговариваются, гул в зале сдержанный.

Несколько кадров как бы рывками: почти пустой зал... наполовину заполненный... полностью забитый.

И вдруг взорвался зал восторгом. Зашелся рукоплесканием. Аж под потолком звенит. Как на заводе "Серп и молот". Только громче. Выходит товарищ Сталин, тоже хлопает. И другие вожди рядом с ним - хлопают. Это товарищи Молотов, Ежов, Микоян... Сели. И зал сел. Успокаивается зал... Затихает. На трибуну поднимается товарищ Микоян.

Тут и появление Насти с подносом. Но ни в коем случае не сосредотачивать внимания на ее появлении. Все внимание на зал, на президиум, на оратора.

Товарищ Микоян рассказывает, как вражеская агентура скот в колхозах травит, как заговоры плетет, как гайки в станки подбрасывает, как слухи распускает враждебные, как отравляет колодцы, как наймиты капитала сжигают посевы, как сваи мостов подпиливают, как в тоннели на рельсы многотонные глыбы втаскивают. (Микоян говорит. Но мы речи его пока не слышим. Понимаем смысл по гневной мимике и выразительным жестам).

Слушает зал с почтением и вниманием. Каждый зам начальника областного управления НКВД и не такие страсти рассказать может. И потому слушает. Понять старается, куда же все это клонится. А вот куда:

МИКОЯН:

- Распоясался враг, бояться перестал. Не потому ли перестал, что бдительность некоторых чекистов притупилась?

Вот оно. Поприжало зал.

МИКОЯН:

- Не потому ли враг себя спокойно чувствует, что в безнаказанности уверен? Не потому ли...

А из глубины зала - шаги. Замер зал. Каждый вперед смотреть должен. На товарища Микояна. На товарища Сталина. А назад смотреть не моги. Не положено головой крутить, не положено оглядываться, когда речь столь важная со сцены гремит. Такие ужасы товарищ Микоян докладывает, что даже и не верится.

Трудно в речь товарища Микояна вслушиваться. Товарищи в зале больше звуки шагов слушают. И трудно что-то кроме них слышать. По залу из самого дальнего конца в сторону сцены кто-то не торопясь, идет.

Крупным планом - два сверкающих сапога, не спеша, вышагивают по ковровой дорожке.

Понимает каждый: зря по залу никто ходить не станет, когда товарищ Микоян речь произносит, когда товарищ Сталин ее слушает.

Это Холованов по залу идет. Спокойно идет. Не спешит. И двое в сером с ним. Товарищи в зале на Холованова смотреть не смеют. Товарищи в зале в президиум смотрят. И каждый плечиком как бы прикрывается от шагов. Все, кто слева от прохода, чуть левее подались. Все, кто справа от прохода, - вправо. Вроде магнитным полем всех от прохода чуть раздвинуло. А Холованов начальника Омского управления НКВД чуть рукой тронул. Майора государственной безопасности товарища Хватова. Повернулся товарищ Хватов к Холованову тихо и вопрос без слов: меня? Холованов ему также вежливо кивочком без слов: тебя.

Встал товарищ Хватов, из зала пошел. Пригнувшись. Тихонько. Чтоб не скрипнуть. Чтоб говорящему с трибуны товарищу Микояну не мешать. Чтоб тишину не нарушить, чтоб головой своей перспективу на президиум не заслонять. Видом своим товарищ Хватов извиняется за беспокойство. Пошел из зала. И двое в сером за ним. Прямо на выходе, пока дверь еще не закрылась, его хватают люди Холованова, и, завернув руки за спину, уводят.

А Холованов остался. Только в тень отошел. За колонну.

Нескончаемую речь придумал товарищ Микоян, а по проходу вновь Холованов идет, и двое в сером с ним. И вновь силовое поле головы от прохода к стенам отжимает. Товарищ Микоян - о вредительстве в куроводстве, а шаги по ковру приближаются. И снова Холованов кого-то по плечику. И оборот головы: меня? Тебя. Кого ж еще? И пошел товарищ враг по ковру на цыпочках.

На выход.

Товарищ Микоян - о вредительстве на лесоповале. Совсем зал замер. Это не в бровь, это - в глаз. Только сказал, что в лагерях лес не так валят, а уж двое в сером тронули за плечо начальника управления Амурских лесоповальных лагерей: пройдемте. Чем больше врагов из зала выводят, тем яростнее зал оратору аплодирует. К месту и не к месту. И возгласы: "Великому Сталину - слава!" То один вскочит с места, то другой: "Слава великому Сталину!"

А товарищ Сталин речь слушает. Товарищ Сталин весь из внимания соткан, из внимания вылеплен. Вроде не про него кричат. Расползается истерика по залу. А ему дела нет. Он даже не замечает, как его любят, как за него готовы жизни класть на алтарь отечества.

Эпизод завершается дикой овацией зала. Все в экстазе и восторге.

ЭПИЗОД 71.

И тут же - тишина. Пустой коридор где-то за кулисами. Настя в переднике с серебряным блюдом. Идет Сталин. Холованов следом, что-то объясняя. Проходят мимо, внимания на нее не обращая. Она прижимает блюдо к груди. Это рефлекс. Это психология срабатывает. Блюдо - как защита от чего-то.

НАСТЯ, решившись, в спину Сталину:

- Товарищ Сталин...

Сталин останавливается, но головы не поворачивает.

НАСТЯ:

- Разрешите обратиться.

СТАЛИН, все так же не оборачиваясь:

- Разрешаю.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин на Волге, в Жигулях создается тайная запасная столица Советского Союза...

СТАЛИН, медленно поворачивая голову:

- Кто вам об этом рассказал?

НАСТЯ:

- Мне никто не рассказывал. Я вычислила.

СТАЛИН:

- Интересно.

НАСТЯ:

- Я работала на контроле линий правительственной связи. Вычертила схему. Получилось, что в настоящий момент в Жигули прокладывают столько же линий, сколько их сейчас сходится к Москве. Собрала сведения о поставках арматуры и цемента на главные стройки страны. Главный потребитель - в районе Жигулей, хотя там ничего вроде бы и не строиться. Подняла личные дела руководителей и лучших инженеров Московского метростроя и обнаружила: многие из них, причем самые лучшие и заслуженные почему-то уже полтора года работают не в Москве, а неизвестно где. Сложила все вместе...

СТАЛИН:

- Вы, товарищ Стрелецкая, все правильно вычислили. Что же вы предлагаете?

НАСТЯ:

- Я предлагаю резко усилить контроль за этой секретной стройкой. Вождь один... а столицы две. Я предлагаю в монастыре выделить для меня зал. Не то, чтобы большой, но приличный.

ХОЛОВАНОВ, перебивая:

- Товарищ Сталин, маленькие кельи есть. А свободного зала в монастыре нет. Все заняты аппаратурой и документами...

СТАЛИН идет дальше коридором и говорит как бы сам себе, не слыша возражений Холованова:

- Выделить зал. Не то, чтобы большой, но приличный.

ЭПИЗОД 72.

Пьяный Ежов и трезвый Кукиш.

ЕЖОВ:

- Куда Холован наших увез?

КУКИШ:

- Совещание было в Кремле. Там прямо в зале он их одного за другим брал. Но из Кремля они не выезжали. Появляется Холован в Кремле со своей командой из ниоткуда и так же исчезает. Вроде из-под земли.

ЕЖОВ:

- Может быть, у них секретный ход в метро?

Кукиш неопределенно хмыкает.

ЕЖОВ:

- А ведь Гуталин и до нас скоро доберется. Пойми, он - никто! Вся его сила, вся его армия - это мы, НКВД. Под нашим контролем вся страна. В руках НКВД - все и всё. Он правит страной нашими руками. Если не захотим подчиняться, что он может сделать? На кого он может опереться? На бабника Холована с его гаремом? А еще на кого? И вот этот кавказский Гуталин наших берет голыми руками, и мы боимся возразить. А чего боимся? Кого? Таракана усатого?

ЭПИЗОД 73.

Зал в монастыре. Пустой. Затейливые рамы железные. По верху - стекла многоцветные. Из зала выносят последние ящики с аппаратурой. Рабочие с кистями и ведрами обклеивают глухую стену пробковыми прессованными панелями. Сюда же втаскивают огромное резное дубовое кресло. Холованов заводит Настю, жестом показывает: вот то, что просила. Типа: получи и распишись. Уходит.

ЭПИЗОД 74.

Зал уже готов. Огромный дубовый стол. Стеллажи с папками и книгами. Настя одна в кресле. Долго смотрит на стену. Затем подставляет лесенку и на высшей точке крепит портрет Ежова.

Полистав толстую папку, пишет на карточке основные данные. Затем читает, вслух то, что написала.

НАСТЯ, задумчиво:

- Ежов Николай Иванович. Пролетарского происхождения. Хорошо поет. Ценитель искусств. Образование неоконченное низшее. Лечился от педерастии. Не долечился.

Крепит справку под портретом Ежова. Рядышком Настя фотографию жены приладила - Женечки Хаютиной-Ежовой.

Сменяется кадр. На стене уже десятка два фотографий пирамидой: Ежов с женой - вершина, под ним замы наркома НКВД, тоже с женами (у кого они есть) Ниже ряд начальников управлений...

Сменяется кадр. На стене уже сотня фотографий. Пирамида разрастается. У больших начальников - большие портреты. Рангом пониже - меньше. По убывающей.

И еще кадр. Все стены завешаны фотографиями. Все фотографии соединены между собой разноцветными ленточками. Настя, напевая, раскладывает множество бумаг на полу. Вдруг замирает. Прислушивается. Звенящая тишина. Она резко оборачивается. За ее спиной - Сталин и Холованов. Она увлеклась работой и не заметила, как они вошли.

Сталин молча рассматривает хитросплетения разноцветных ленточек.

НАСТЯ:

- У каждого начальника - группа, с которой связан порукой, может, и кровью. Свою группу каждый начальник за собой по служебным лестницам тянет. От каждого начальника к его людям я красную ленточку протянула. Если кто с кем враждует, - я их черной ленточкой вяжу. Тайное недоброжелательство - серая. Внебрачные половые связи - желтой ленточкой отмечены. Педерастические отношения - это голубенькой. Если муж в семье хозяин, его фотография чуть выше фотографии жены. Если жена в семье верховодит, тогда наоборот. С товарищем Ежовым не ясно. По записям разговоров выходит, что жена им правит, как Бонапарт Европой. Но как напьется Николай Иваныч (а напивается часто), то тут уж он Бонапарт. Потому портреты Ежова и его жены рядышком висят. На одном уровне.

СТАЛИН:

- Хорошая работа.

На другой стене - карта Союза от потолка до пола. Флажками по карте республиканские и областные управления, лагерные управления, тюрьмы, лагеря, запретные зоны, санатории НКВД, дома отдыха, лагеря отдыха для детей руководящих работников НКВД, исправительно-трудовые лагеря для детей расстрелянных руководящих работников НКВД. В простенках между окнами структуры смежных организаций (Наркомлес, Наркомсвязь, Главзолото). Тут тоже пирамиды из портретов начальников и их жен.

НАСТЯ:

- Если повесить просто фотографии, получается официальная картина. А соединишь портреты ленточками разноцветными, и вырисовывается картина неофициальная.

Сталин за спиной Насти показывает Холованову жестом: вот как работать надо.

ЭПИЗОД 75.

Настя в наушниках. Меняется кадр. Она в наушниках, но совсем в другой позе. Куча папок перед ней. И снова меняется кадр и снова. Идея: она вкалывает много и добросовестно. Снова в своей комнате. Где день, где ночь? Глаза красные. Входит Холованов:

ХОЛОВАНОВ:

- Ты, Жар-птица, себя изведешь. Пошла бы, пробежалась...

НАСТЯ:

- Еще набегаемся, Дракон. Помяни мое слово: набегаемся.

ХОЛОВАНОВ:

- Пошла бы, в бане выпарилась... Легче будет.

НАСТЯ:

- Еще напаримся, Дракон. Еще напаримся.

ХОЛОВАНОВ:

- Так дело не пойдет. Зачахнешь за делами. Я тебя от дел отрывать буду. Завтра поедешь со мной на природу. На расстрел.

ЭПИЗОД 76.

Гремит огромный новенький будильник, странный для современного человека, но верх совершенства тех славных лет. Настя просыпается. Осматривается: где это она? Ах, дома. Комната под скошенной крышей. Настя вскакивает с постели. По желанию режиссеров можно даже и голую показать. Мимолетно. Разве комсомолки голыми не спали? Так что, побольше реализма.

ЭПИЗОД 77.

Настя несется вниз по лестнице, на ходу застегивая пуговицы на гимнастерке.

Лестница гранитная, - строили на века. Настя в форме: хромовые сапожки, короткая юбка, портупея, пистолет в кобуре (как мы помним, Люгер-08).

ЭПИЗОД 78.

Крупным планом сковорода с картошкой. Самой что ни есть аппетитной. Тут же на плите огромная кипящая кастрюля с сосисками. И еще сковорода, на которой повариха тетя Маша что-то жарит.

Монастырская столовая. Раннее утро. Ни свет, ни заря. Бригада исполнителей весело рассаживается за столами. Настроение приподнятое. Примерно такое, как у испытателей нового самолета, которых подняли рано-рано, которым предстоит сегодня совершить нечто очень серьезное, интересное и важное.

Хорошая повариха тетя Маша. Дело свое крепко знает. И добрая. Постаралась тетя Маша: сосиски в котле дымят, булки жаром пышут - только из пекарни, картошки нажарила три сковородки, огурчиков нарезала хрустящих, капусты с луком. Сама водочку разливает. Бери всего, сколько хочешь, а водочки - по сто граммов.

ТЕТЯ МАША:

- Вот твоя порция, девонька.

НАСТЯ:

- Да не пью я, тетя Маша.

ТЕТЯ МАША:

- Так ведь положено, доченька, в такой день для спокойствия души.

НАСТЯ:

- Спокойная она у меня.

ТЕТЯ МАША:

- И не страшно?

Не поняла Настя.

НАСТЯ:

- А чего бояться? Вроде не меня сегодня расстреливать будут.

А со всех столов хохот да шутки: вот, мол, какая нам смена идет, даром что непьющая.

Зарделась Настя, глаза опустила.

ЭПИЗОД 79.

Спецучасток в лесу. Весь забором обнесен в два роста. Доски внахлест. Поляна вытоптана не то тысячами ног, не то гуртами скота. Ничего на той поляне нет. Только шкафы стальные у заборов. Самые обыкновенные шкафы. Серые. В рост человеческий. Точно как на любом заводе в раздевалках. Десять шкафов в загоне. В каждом шкафу по пять отделений. Ровно на 50 человек. Неужели переодеваться перед расстрелом? В дверках на уровне пояса - дырочки. Так на заводах и делается - дырочки для вентиляции. Дверки шкафов открыты. Одна от ветра - дзинь - заскрипела. Внутри шкафов, - ни полочек, ни крючочков. А в остальном все точно как на "Серпе и молоте".

Конвойные гонят первую партию. Строй - десять шеренг по пять. Руки за голову. В колонне - бывшие начальники: нарком с побитым лицом, (в кителе а-ля Сталин), толстый директор (дорогой костюм в полосочку, босиком, ноги директора синие с чернотой), большой начальник из НКВД (знаки различия и ордена вырваны с гимнастерки). Некоторые з-к свеженькие, явно недавно взятые, некоторые - серые, отощавшие, в арестантских робах, явно долго мучимые следствием. Попадаются и те, которых недавно Холованов брал в ходе кремлевского совещания.

Пять конвойных впереди строя, десять сзади, по двое с собаками по сторонам: шаг вправо, шаг влево - побег, собаки рвут без предупреждения.

Конвоиры - в сторону, колонна - в загон.

Заперли ворота.

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ:

- Внимание, враги! Обувь снять!

Враги разуваются. Тут и хромовые сапоги, и заграничные штиблеты, и рваные арестантские ботинки.

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ:

- Внимание, враги! Верхнюю одежду снять!

Враги сбрасывают кителя, пиджаки, гимнастерки. Немой вопрос: и штаны снимать? Начальник конвоя весело: оставаться в штанах!

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ:

- Перекованные! Вставшие на путь! Одежду и обувь собрать!

В загон врывается ватага человек десять. Все в арестантских робах. Все явно хорошо кормленные. Все - явно уголовного типа.

Вставшие на путь быстро собирают одежду и обувь, их выпускают из загона. Между ними тихая борьба за шмотки. Кто-то у кого-то вырывает ботинки или жилетку. В стороне от загона одежду и обувь валят в кучу, оглядываясь, сбрасывают с себя что похуже, примеряют что получше. Это конвоем не поощряется, но и не пресекается.

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ:

- Внимание, враги! Делайте, что хотите, но на счете пять в загон пускаю собак.

Рвутся собаки с поводков. Но не надо их спускать. Одна людям в загоне защита от собак - в шкафы прятаться. Собак-то всего четыре, а людей в загоне - пятьдесят. Только никому с собакой драться не хочется, если рядом шкаф стальной. Рванул этап по шкафам. Это всегда так: места на всех хватит, но в одну дверку сразу пять, а то и семь лезут, друг другу морды царапают и челюсти вышибают, в другую - ни одного. Мордобой, толкотня. Кто сильней - в дверку первым. Разобрались. Захлопнулись все дверки.

ПЕРВЫЙ ИСПОЛНИТЕЛЬ Насте:

- Главное в нашем деле - что? В затылки стрелять? Нет, девочка. Совсем нет. Главное разделить их всех. Разделить толпу на отдельные личности. Если они взбесятся, как их остановить? Так вот, чтоб не взбесились, надо так сделать, чтобы каждый только о себе думал. Умная голова эти шкафы придумала. На машину-трехтонку ровно пять помещается. В любое место шкафы подвез и устраивай расстрельный пункт. Огородил полянку, поставил шкафы и стреляй себе на здоровье. И считать хорошо. Десять шкафов - пятьдесят мест. У нас сегодня 417 клиентов. Значит, восемь полных партий с хвостиком. Главное повязать, а как повязали - дело сделано: стрелять в затылок и дурак умеет. Ручки в шкафах с пониманием придуманы. Как захлопнулся в шкафчик, так там и сиди. Дверь открывается только снаружи. Дырочки вентиляционные тоже не зря предусмотрены. Штыки у конвоя длинные и тонкие, в любую дырочку проходят. Так теми штыками нерадивых в пузо: шевелись, падла! Оно вроде и не убийственно, а все одно противно. Штыком по ребрам. (Можно верхнюю часть дверок сделать открытой. Чтобы было видно их лица в шкафах. А потом всех развернули затылками).

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ:

- Внимание, враги! Всем повернуться лицом к стене, руки назад.

Пошли охранники вдоль шкафов: кому, падло, сказано: мордой к стене развернуться! И штыком туда в дырочку, штыком. Руки назад приказано!

Дядя Вася-вязальщик, закряхтел, - теперь его время.

Стоит арестант в шкафу, спиной к двери, руки назад. Открывается дверь, что он может сделать против двух штыков и двух собак? А собаки от нетерпения повизгивают. Но собак больше к работе не допускают. Дядя Вася-вязальщик и так справляется. У него на поясе проволоки стальной пучок. Проволока заранее кусками нарублена: обернул вокруг кистей, да кусачками и затянул. И выходи из шкафа. Нечего там больше делать.

НАЧАЛЬНИК КОНВОЯ:

- Первого забирай!

И пошел расстрел в две цепочки. В два потока. Стоит Холованов над ямой, постреливает. Некто в сером рядом - вторым номером. Один стреляет, другой пистолеты перезаряжает. Потом ролями меняются. Рядом второй поток. Там товарищ Ширманов с подручным. А ребята знай вязаных подтаскивают. Из шкафа исполняемого выдергивают, руки связанные вздернут вверх за спиной, так чтоб голова ниже пупа угнулась, и бегом его к яме. У ямы руки еще выше к небу вздернут, чтоб на колени пал, а Ширманов ловко эдак в тот самый момент - бац в затылок.

Некоторым палкой резиновой удар под коленями, если на колени не валится.

Воры перекованные бушлаты вяжут в связки по десять, а обувь - гроздьями. Тут порядок должен быть: сначала сапоги и ботинки в пары связать, потом пары по размерам разобрать, потом в связки связать - и в машину. И бушлаты в машину грузят. Всякие бушлаты. Рваные в основном. Но попадаются и ничего.

Перекованные, не будь дураками, свои бушлаты скинут, вроде от жары, и в общую кучу их. А из общей кучи хвать другой, который получше. И ботинок куча. И там попадаются не очень рваные. Так перекованные их себе. А свои - в кучу.

Конвой на это не реагирует. Не один ли конвою черт. Главное, чтоб потом бушлатов и ботинок по количеству правильно было. И если перекованные подменили свое на чужое, так это делу не вредит. Работа у перекованных нервная, пусть пользуются.

Дело вроде простое. Бац, бац. И еще - бац, бац. Но требует времени. Пригнали вторую партию. Разогнали по шкафам. Раздели, повязали. Постреляли. Еще одну пригнали.

Перекованным веселье. Только сменили бушлаты, а тут новая партия раздевается. Глядишь, бушлатик и лучший окажется. И ботиночки попадаются. Из четырехсот человек у кого-то да и окажутся новые ботинки. И бушлат можно выбрать - залюбуешься. Так что после пятой партии перекованные все в новеньких бушлатах, все новыми ботинками поскрипывают. Двенадцать их человек. Правда, работу их легкой не назовешь. Яма - чья работа? Их работа. Но яму не только выкопать надо. В яме работать надо. Трупы по яме растаскивать. Трупы укладывать надо. По краям порядочком, посредине - навалом. Настреляют исполнители человек двадцать, стоп стрельбе, перекованные - в яму, укладка.

Исполнители качественно работают, но такова уж человеческая порода: голова прострелена, а он еще жив. Тогда заявка наверх: тут один шевелится, добейте.

Или сами перекованные добивают ломом. Исполнители тоже помогают, как настреляют человек двадцать, так перед тем, как перекованных на укладку пустить, в кучу стреляют. Для верности.

Перекованные - суки. Людей на расстрел провожают шутками, мол, вы зэки и мы зэки, да только вас сейчас перестреляют, а мы жить остаемся.

В два часа тетя Маша обед подвезла: что, работнички, проголодались?

Холованов к народу обращается: сейчас обедать будем или дело закончим? Строгий он командир, но работа идет напряженная, и в такие моменты люди сближаются.

Люди понимают друг друга с полуслова, субординация сейчас только мешает.

Потому Холованов в таких ситуациях демократичен: что, мужики, скажете?

А что скажешь? Оно и так хорошо, и так. Неплохо бы дело завершить, а потом отобедать. Сделал дело - гуляй смело. С другой стороны - дела вроде и немного, всего две партии осталось с хвостиком, но ведь ямы закапывать, акт о проделанной работе составлять, да то, да се. В общем, давай обедать.

Полянка у самой ямы восхитительная. Разбросали одеяла на траве. Вроде скатерти. Тетя Маша раскладывает хлеба душистого краюхи, помидоры горками, огурцы, в котелки борщ разливает. А водки - ни грамма. Водка только до и после.

ТЕТЯ МАША строго:

- А ну, все руки мыть!

Отобедали - и за работу. Заполнилась яма с одного края почти до самого верха. Там сразу и присыпали землей. Отстрелялись. Хорошо отстрелялись. Восемь партий. Яма только не засыпана с другой стороны. Ну, это дело не трудное. Копать тяжело, завалить - не проблема. Ширманов акт, составляет, дядя Вася - ведомость расхода боеприпасов. Перекованные собирают последние бушлаты и ботинки. У самых шкафов. Подписал Холованов акт. Поманил пальцем собаководов. Те знаки начальственные без подсказок понимают - с собаками к шкафам.

ХОЛОВАНОВ перекованным:

- Эй, ребята, мы сегодня четыреста пять человечков утешили, а в плане вас четыреста семнадцать. Вас тоже ведь в план включили.

Про то, что надо прятаться в шкафах, он не говорил. Сами понимать должны. Если собак спустили, так прячьтесь. А их спустили. Собакам тоже практика нужна.

Быстро перекованные по шкафам попрятались. Собаки только троих изорвать успели, да и то не сильно. Оттащили собак.

ХОЛОВАНОВ:

- Покрасовались в новых бушлатах? Ботинки новые не жмут? Снимайте, ребята. Мордами - круу-гом! Руки назад! В делах ваших написано, что встали на путь исправления, а, на мой взгляд, горбатого могила исправит.

Вой в кабинках железных, рев. Это ничего. Войте, визжите - на спецучастке свобода. Хоть мяукайте, если нравится.

ХОЛОВАНОВ:

- Тетя Маша, у нас еще двенадцать. Пострелять не хочется?

ТЕТЯ МАША:

- Да ну вас, охальники, смертоубийством заниматься. Кончайте скорее и подходите водку пить.

ЭПИЗОД 80.

Вечер. Берег реки. Лещ в плавнях плещет. Из-за реки песня плывет.

Пароход колесами шлепает. Бакены загорелись. Красные и белые огонечки.

Все в команде исполнителей любят массовые расстрелы. Потому как массовый на свежем воздухе. После исполнения - по сто граммов. Ста граммов не хватает. Душа больше просит. Потому вечерами после расстрелов каждый свое достает.

Все - на общий стол. В такие вечера ранги не признаются. Все - свои. Все - друзья. Все - певцы.

Настя и Холованов у костра.

НАСТЯ:

- Дракон, а ты понимаешь, что товарищ Сталин в любой момент может покарать тебя по первой категории? И закопают тебя вон в той яме.

ХОЛОВАНОВ:

- Понимаю. Только и ты такая же. Ты-то понимаешь, что и ты после первой ошибки попадаешь только под первую? Вторая категория не для нас.

НАСТЯ, даже и с некоторым задором:

- Я готова. Свяжут руки проволокой, и одна пуля в затылок. А ведь мой грядущий палач где-то рядом. Может быть, кто-нибудь вон из тех ребят, которые сегодня с таким задором, с таким умением и блеском расстрел вели.

ХОЛОВАНОВ:

- Из-за того прыжка на воздушном параде я чуть было не попал под первую категорию. Да и раньше бывало. А что завтра будет, не знаю.

НАСТЯ:

- Так вот мне неясно: ты по заграницам разгуливаешь, денег тратишь, сколько хочешь, паспортов у тебя полный портфель. Так чего бы тебе не сбежать?

ХОЛОВАНОВ:

- Проверяешь?

НАСТЯ:

- Конечно, нет. Если бы решила тебя проверять, то уж вопросы в лоб не задавала. Я в своей душе разобраться желаю. Я сама пытаюсь понять, отчего от этого дьявола не убегаю. Продала душу ему, служу верой и правдой. А чего ради?.

ХОЛОВАНОВ, поразмыслив:

- Сам удивляюсь, отчего еще от него не сбежал. Ответа на этот вопрос у меня нет. Может быть, без риска жить не могу. На мотоцикле через овраги прыгаю. В любую секунду шею могу свернуть. На зрителя работаю? Иногда и на зрителя. Но я и без зрителей прыгаю. Люди без страховки по проволоке ходят не только денег ради, но и удовольствия для. И с анакондами обнимаются, по карнизам небоскребов гуляют, в клетку с тиграми заходят. Вот и я каждый день в клетку к одному тигру хожу. И пока он меня не съел. Хотя в любую минуту может.

НАСТЯ:

- Может быть, есть и еще причины, отчего я Сталину душу свою отдала?

ХОЛОВАНОВ:

- Конечно есть. Он убил твоего отца и твою мать. А потом доверил тебе свою жизнь. Ведь ты в любой момент могла бы его убить. Но не убиваешь. Почему?

НАСТЯ:

- Не знаю.

ХОЛОВАНОВ:

- Потому, что тебе доверяет сам дьявол. И ты этим гордишся. Своим доверием от тебя и примагнитил. Ты же не можешь переступить через доверие товарища Сталина.

НАСТЯ:

- Не могу.

ХОЛОВАНОВ:

- У Сталина нет жены, нет богатств, нет друзей, нет свободного времени. У него еще много чего нет. Но у него есть власть. В этом его счастье. Мы служим ему. Наше счастье в служении. Рядом с ним - ты карающий меч власти. Без него - ты ничто. Ни дворцы, ни яхты, ни миллионы не дают того счастья, которое дает власть над людьми. Ради этого можно рисковать головой каждый день и каждый час. Кроме него, мы служим стране. Скажи, кто сейчас был бы лучше него на вершине? Болтун Троцкий? Трусливый Каменев или садист Бухарин? Паникер Зиновьев или тот же недолечившийся Ежов?

НАСТЯ:

- Думаю, что жизнь это не борьба добра со злом, а борьба зла против еще большего зла. Сталин - меньшее зло...

ХОЛОВАНОВ:

- Вот и договорились. Я ждал от тебя этого разговора. И товарищ Сталин - тоже. Он сказал, что если ты задашь такие вопросы, значит, созрела для того, чтобы подняться на ступеньку выше. Товарищ Сталин приказал готовить тебя на большое дело. Твоя подготовка: испанский язык, агентурная психология, бег, стрельба, плавание, самбо, карманное и квартирное дело, дадим тебе представление о липачах и медвежатниках. Скоро тебя представлю твоим учителям. Мы их в клетках держим. Как в зверинце.

ЭПИЗОД 81.

Пустая монастырская келья. Пол каменный. Стены непробиваемые. На окне решетка - прутья толще, чем руки у Холованова. Железная дверь кельи распахнута, но вход заперт решеткой. На полу четверо расписных уголовников, ноги по-турецки крестиком, рожи у всех масляные, с азартом в карты режутся.

ЭПИЗОД 82.

Холованов ведет Настю коридором.

ХОЛОВАНОВ:

- Тюрьма у нас особая. У нас учителя самые-самые. Отсюда они уже никогда не выйдут. Тех, кто учить не хочет, стреляем. Понемногу, нехотя они нам свои знания и навыки передают. В этой камере у меня сидят четыре лучших профессионала: карманник, домушник, медвежатник и липач.

НАСТЯ:

- Липач?

ХОЛОВАНОВ:

- Липач. Это тот, кто липовые ксивы и липовые денежки рисует.

НАСТЯ:

- А я думала, что советская власть всех, кто липовые денежки рисует, сразу к стенке.

ХОЛОВАНОВ:

- Это правильно. Власть рабоче-крестьянская липачей любит не больше троцкистов. В принципе, троцкист тот же липач, только на политическом фронте. Советская власть липачей мочит безжалостно. Кроме самых лучших. Самые лучшие еще послужат великому делу контроля.

НАСТЯ:

- А медвежатники кто такие?

ХОЛОВАНОВ:

- Это те, которые с медведями работают.

НАСТЯ:

- Дрессировщики.

ХОЛОВАНОВ:

- Нет. Они с другими медведями работают. Медведь - это сейф. Глянь вон на того расписного. Это Севастьян Иваныч. Медвежатник.

Холованов из коридора смотрит на картежников. Урки дружелюбно и нагло улыбаются. Один рукой приглашает, как бы показывая: заходи, начальник, в картишки перебросимся.

ХОЛОВАНОВ начальнику режима:

- Ты что тут развел! У тебя в тюрьме в карты играют!

НАЧАЛЬНИК РЕЖИМА оправдываясь:

- Виноват! Но отобрать карты не получается.

ХОЛОВАНОВ:

- Как так не получается!? Открывай!

Начальник режима вызывает надзирателей. Те бегут по коридору. Гремят замки. Открывается стальная решетка. Урки в спокойном величавом недоумении, типа: что за шум? Чем мы могли начальника прогневать? Рожи у всех невинные и непонимающие: чем могли не угодить?

Начальник режима вместе с Холовановым и надзирателями входят в камеру. Начальник режима требует карты, урки с глубоким недоумением и даже с обидой переглядываются: какие, начальник, карты?

ХОЛОВАНОВ без злобы, скорее с укоризной, к самому старшему из них:

- Севастьян, тебя давно бы в распыл пустили, да я за тебя заступился. Смотри, сменю милость на гнев, накажу по первой категории.

Севастьян спокойно, как бы объясняя непонимающему, распахивает бушлат. На голой груди выколот портрет Сталина.

СЕВАСТЬЯН:

- И вот в кого попадешь.

ХОЛОВАНОВ:

- Да я тебе в спину стрельну.

Севастьян молча пальцем показывает возможный путь пули со спины через грудь.

СЕВАСТЬЯН:

- Туда же и выйдет.

ХОЛОВАНОВ, тоном "а ручки-то, вот они":

- А я тебя в затылок!

Севастьян разворачивается, демонстрируя на бритом затылке серп и молот.

СЕВАСТЬЯН:

- В родную власть, начальник, целишь? -

ХОЛОВАНОВ весело:

- Ладно, карты еще раз увижу, задницу тебе надеру.

Севастьян спускает штаны, демонстрируя на заднице портрет Ленина.

СЕВАСТЬЯН многозначительно:

- Когда метишь в задницу, можешь попасть в великую личность. А когда идешь к великой цели..., можешь попасть в задницу.

Урки согласно кивают типа: вот ведь какие истины мудрый человек изрекает.

Холованов делает знак головой начальнику режима: приступай.

НАЧАЛЬНИК РЕЖИМА уркам:

- Раздевайсь! И надзирателям: Обыскать!

Урки раздеваются, бросают арестантские шмотки на пол. Отходят к стене, привычно поворачиваются задом. Надзиратели перетряхивают одежду, обувь, переминают, прощупывают каждую вещь, просматривают на свет, простукивают, прощупывают стены. Но это пустая монастырская келья. В ней нет ничего. Осматривают урок, заглядывают во рты и в задницы, требуют поднять ноги. Урки поднимают ноги так, как собачки писают. Холованов, понятно, в этом участия не принимает. Он только внимательно следит за тем, не упустили ли надзиратели что-нибудь. Настя вообще на все это смотрит из коридора.

Надзиратели молча взглядами и жестами показывают начальнику режима: ничего нет. Начальник режима так же молча показывает Холованову: ну сам же видишь, что нет ничего.

Холованов понимает, что продолжать поиск бесполезно и глупо, махнув рукой, дает знак начальнику режима и надзирателям выходить. Последний надзиратель закрывает решетку на двери. Урки снова сидят на полу, мимикой выражая недоумение: ходють тут всякие, ищуть штой-то, а што ищуть? Ведь нет же у нас ничего!

Надзиратель задвигает засов и еще не успевает повесить замок, как рожи урок мгновенно меняются, в их руках карты и они сосредоточенно, как если бы ни Холованова, ни надзирателей не было рядом, режутся в карты.

Это вызов. Холованов жестом приказывает решетку отпереть. Теперь вся сцена идет в очень быстром темпе, как если бы пленку мотали в пять раз быстрее: надзиратели входят, урки раздеваются, шмон, взгляды надзирателей, Холованов и надзиратели выходят из камеры, урки рассаживаются в кружек, морды невинные, закрывается решетка.... Действие снова возвращается в обычный ритм. Морды урок обиженные и непонимающие. Лязгает засов и все повторяется снова...

Холованов понимает, что коса нашла на камень. Тут не пробьешь. Потому требует открыть решетку.

ХОЛОВАНОВ, уважительно:

- Севастьян Иваныч, подойди.

Севастьян подходит. Лицо спокойное и серьезное. На нем больше ни вызова, ни напускной бравады.

ХОЛОВАНОВ:

- Севастьян Иваныч, вот твоя новая ученица, Настя Жар-птица. Настя, это твой учитель. Специалист высшей категории... как ты, наверное, успела заметить.

ЭПИЗОД 83.

Большой зал в монастыре. Весь заставлен сейфами всех форм, цветов и размеров. Со всей России сюда когда-то большевики сейфов навезли. Ключи у Холованова. Холованов сейфы запирает. У Севастьяна-медвежатника - только проволочки в руках. Севастьяну - отпирать.

СЕВАСТЬЯН:

- Дело простое. Берешь медведя... к примеру, этого. Фирма "Zingel". Британский. Что дальше делаем? Правильно. Достаем проволочки.

Прищурился Севастьян на свет, плоскогубцами изогнул кусок толстой стальной проволоки и - в дырочку. И еще одну. И еще. Покрутил проволочками. Сейф - щелк. Повернул Севастьян ручку, сейф и открылся.

СЕВАСТЬЯН:

- А это германский, крупповский. Что с ним делаем? Открываем его. Зачем ему закрытому стоять? А это наш родной, путиловский. Здоров. Ой, здоров. А мы его - трык и готово.

На одни сейфы Севастьян по пять минут тратит, на другие - десять. Маленький зелененький крутил двадцать минут. А потом снова легко у него пошло. Некоторые и за минуту открывает. Идет Севастьян подвалом, только замочки щелкают.

СЕВАСТЬЯН:

- А теперь сама попробуй.

Остаток ночи Настя сейф вскрывает. Пальцы исцарапала, все проволочки гнула так и эдак. А Севастьян рядом сидит, посмеивается. Издевается Севастьян. Не хочет учить. Не хочет и все тут: вот надо так и так. А как?

Рассвет. Появляется Холованов. Севастьян Холованову жестами: кого учиться ко мне шлешь? Неспособность. Ей показываешь, а она ничего не понимает.

ЭПИЗОД 84.

Настя в зале с фотографиями. Все фотографии сорваны со стен. Впечатление: разозлившись на неудачу с сейфом, Настя уничтожила свою собственную работу. Входит Холованов.

ХОЛОВАНОВ, в полной растерянности:

- Как мы теперь все это восстановим?

НАСТЯ:

- Не надо, Дракон, все это восстанавливать. Надо новую картину складывать. Ошибка вот в чем. Для наглядности я большие фотографии использовала, а нужны маленькие: восемь на двенадцать.

ХОЛОВАНОВ:

- Так не увидишь же ни черта под потолком!

НАСТЯ:

- Увидишь, если захочешь. Лесенку подставишь. Расскажу, в чем ошибка. Я использовала большие фотографии, поэтому на одной большой стенке поместилось руководство НКВД. На других стенах и на стендах - руководство смежных и родственных организаций. Получилось много отдельных структур. Но это неправильно. НКВД, Наркомат лесной промышленности, Наркомат связи, Главзолото, Главное управление капитального строительства Наркомата путей сообщения, строительство шоссейных дорог, Дальстрой и т.д., и т.д. - все это одна структура. Единый организм. Так и надо их всех - на одну стеночку. Фотографии - поменьше, да лепить плотнее. И всех их ниточками соединить, вот тогда единый организм и получится. Вот только тогда правильную картину их мощи увидим.

ЭПИЗОД 85.

Подвал с сейфами. Настя готовится к уроку: гнет проволочки, прищурившись на свеет. Севастьян снисходительно наблюдает, зная наперед, что и сегодня у нее ничего не выйдет.

НАСТЯ, продолжая работу и - на Севастьяна не глядя:

- Севастьян Иванович, давайте расскажу, куда вы карты во время обыска прячете?

СЕВАСТЬЯН:

- И откуда ж тебе это знать?

НАСТЯ:

- А я вычислила.

СЕВАСТЬЯН:

- Ну и расскажи, раз вычислила.

НАСТЯ:

- Только вам расскажу. Никому больше. Играйте на здоровье. С картами вашими все понятно. Надо просто вспомнить, что надзиратели во время обыска не проверяют.

СЕВАСТЬЯН:

- Они, доченька, все проверяют. Такие вредные. Нам даже в задницы прожектором светят.

НАСТЯ:

- Правильно, Севастьян Иванович, все они проверяют, кроме... карманов Холованова...

ЭПИЗОД 86.

Повторяются кадры: Холованов, начальник режима и вертухаи входят в камеру, в которой урки режутся в карты. Севастьян навстречу Холованову: ты о чем, начальник? Стоп-кадр: другой урка (профессия - фортыцер) с раскрытыми объятиями идет навстречу конвою: о чем шум, граждане? Но телом своим прикрывает рука вора. Третий урка (профессия - мандер, задача - ставить лоха) отвлекает внимание Холованова. И в этот момент Севастьян бросает колоду в карман Холованову.

ЭПИЗОД 87.

Севастьян смеется.

НАСТЯ:

- А потом...

ЭПИЗОД 88.

Повторяется кадр. Завершен обыск, вертухаи выходят из камеры. И тут опять стоп-кадр: мандер ставит лоха...

фортыцер ширманит...

Севастьян берет колоду на перелом (т.е. тянет из кармана Холованова)...

и пропуль колоду принимает.

Севастьян, перепулюнув колоду пропулю, жестикулирует перед носом Холованова: ну ведь нет тут ничего!

ЭПИЗОД 89.

Опять пошли кадры в нормальном ритме: Севастьян-медвежатник смеется да головой покачивает: хитра девка, эх, хитра, сам проволочки свои и крючочки раскладывает.

СЕВАСТЬЯН:

- В общем, так, доченька, раз ты такая хитрая, тайну свою тебе расскажу. Был у меня в жизни момент: застегнули мне белы рученьки, заточили меня в узилище. И вышак ломится. Потом сюда привезли. Учи, говорят, делу своему, иначе... А я решил: учить буду, а главного не расскажу. Тут в монастыре я уже восемнадцать лет протрубил, многих ваших ремеслу обучил, а главную тайну тебе первой расскажу. Жалко умереть и тайну ремесла с собой унести. А ты мне понравилась. Тебе расскажу, а ты ее храни. Расскажи другому, но только тому, у кого душа чистая. Расскажи один раз в жизни и только тому, кто хранить ее будет. Расскажи только тому, кто ее тоже откроет лишь однажды и только тому, кого настоящим человеком считает. Значит так. Как крючочками в дырочке вертеть, я тебе покажу. Тут ума большого не надо. Главное не в том. Главное в другом. Медведя полюбить сначала надо. Понимаешь? Всей душой полюбить. И ничего от него не требовать. И ничего от него не желать. Медвежатник - это как строитель, как поэт, как художник, как писатель. Плох тот художник, который пишет картину и уж заранее деньги вычисляет, какие за нее получит. И картина у него плохой получится. И денег ему за нее не дадут. Художник творцом должен быть. Богом у своей картины. Любить должен свое творение еще в замысле. Или строитель: есть хорошие строители, которые любят дом еще до того, как начали строить его. Любят каждый камень, в стену вложенный. Любят каждый гвоздик, в стену вбитый. Тот, кто любит дело свое, - того успех найдет, и дом тот веками стоять будет. Ты меня поняла, дурочка?

НАСТЯ:

- Поняла.

СЕВАСТЬЯН:

- И в нашем деле на любви все стоит, с любви начинается и ею же завершается. Ты ж его полюби. Ты ж его железякой холодной не считай, сейфа бронированного. Ты ж вообрази, что нежное он существо, уязвимое. Пока деньгами сейф набит, так всякий его любит, всякий к нему мостится. А как пуст, так никому не нужен. Так обидно же ему, сейфу. Как человеку обидно: при деньгах и славе - все тебя любят, а как денежки ушли, и слава померкла, так и отвернулись все. Не обидно ли? Так вот ты сейф полюби не за деньги, а просто так. За силу полюби, за вес, за бока его непробиваемые. И с лаской к нему. Но чтоб помысла в тебе не было такого: вот открою тебя и обчищу. Не откроется он душе корыстной. Отдай ему любовь свою, взамен ничего не требуй. Отдай. Может, он сам и откроется. Все в мире на любви стоит. Любовь - золотой ключик, который все сейфы открывает. Люби дело свое, и оно тебя полюбит. Люби людей, и они тебя любить будут. Не прикидывайся, что любишь. Люби! Трижды тебе говорю.

Сверкнул луч за спиной медвежатника расписного, показалось Насте, что голова его - в золотом сиянии.

ЭПИЗОД 90.

Холованов и Настя.

НАСТЯ:

- Не кажется ли тебе. Дракон, что сейчас, летом 1938 года, очищение страны достигло высшей точки, и пора это дело сворачивать?

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищу Сталину виднее.

НАСТЯ:

- Не кажется ли тебе, что товарищ Сталин критическую точку уже проскочил и в случае, если НКВД попытается взять власть, товарищу Сталину просто не на кого будет опереться?

ХОЛОВАНОВ:

- Ты переутомилась.

НАСТЯ:

- Можешь говорить, что тебе нравится, но однажды я сидела в монастыре и смотрела на телефон.

ХОЛОВАНОВ, с легкой издевкой:

- Это ужасно интересно.

НАСТЯ:

- Я смотрела на телефон, и мне пришла в голову мысль, что самый простой способ совершить государственный переворот - это отключить телефоны товарища Сталина. Без связи нет управления, без управления нет власти. Отключить кого-то от систем связи - значит, отключить от власти.

ХОЛОВАНОВ:

- Совсем нелегко отключить системы связи.

НАСТЯ:

- Сейчас нелегко. Сейчас - одна столица, и все линии связи сходятся к Москве, но скоро будет запасная подземная столица в Жигулях... Один вождь на две столицы. Скажи, Дракон, предусмотрел ли товарищ Сталин какой-то предохранительный механизм, чтобы не позволить заговорщикам воспользоваться одной из столиц в его отсутствие.

ХОЛОВАНОВ:

- На эти вопросы я не отвечаю.

НАСТЯ:

- Тогда этот вопрос я задам товарищу Сталину.

ХОЛОВАНОВ:

- Эй, девочка, ты рискуешь... Товарищ. Сталин занимает пост Генерального секретаря уже шестнадцать лет. За эти годы ему никто вопросов не задавал.

ЭПИЗОД 91.

Подвал с сейфами. Настя украдкой закладывает в сейф пару бутылок, круг хорошей колбасы, еще что-то аппетитное.

Внезапно за ее спиной появляется Севастьян.

СЕВАСТЬЯН:

- И что же это такое?

НАСТЯ:

- Севастьян Иванович, это грубейшее нарушение режима.

СЕВАСТЬЯН:

- И чего ради нарушаем?

НАСТЯ:

- Ради благодарности. Вы меня профессии обучили. Весьма редкой.

СЕВАСТЬЯН:

- Многих обучал, а благодарность первый раз получаю.

НАСТЯ:

- Я иногда тут оставлять буду. Вам и братве вашей.

СЕВАСТЬЯН:

- Смотри, доченька, не попадись. Тебя не помилуют. Тут в расстрельную яму отправляют без суда и особого совещания.

НАСТЯ, весело:

- А я, Севастьян Иванович, хитрая.

ЭПИЗОД 92.

Кабинет Сталина

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищ Сталин. Она намерена задать вопрос.

СТАЛИН:

- Товарищ Холованов, я занимаю пост Генерального секретаря уже шестнадцать лет, и за эти годы мне никто вопросов не задавал.

ХОЛОВАНОВ:

- Она это знает, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- И тем не менее?..

ХОЛОВАНОВ:

- И тем не менее...

СТАЛИН:

- Зовите.

Входит Настя. Холованов выходит. Сталин молча указывает на стул возле стола. Сам ходит по кабинету, набивая трубку. Жестом приглашает изложить суть дела.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, ситуация, когда в одном государстве создается вторая столица, мне кажется опасной.

СТАЛИН:

- Товарищ Стрелецкая, вы хотите сказать: один вождь на две столицы?

НАСТЯ:

- Именно это я хочу сказать, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- И вы хотите мне задать вопрос, предусмотрел ли я предохранительную систему, которая не позволила бы заговорщикам воспользоваться узлами и системами связи тайной столицы во время моего отсутствия?

НАСТЯ:

- Именно этот вопрос я и хотела задать.

СТАЛИН:

- Товарищ Стрелецкая, я предусмотрел такой предохранитель. Он называется "Контроль-блок".

НАСТЯ:

- Спасибо, товарищ Сталин, я не знала только названия этой штуки, все остальное я знаю.

СТАЛИН, настороженно, с любопытством:

- Что вы знаете?

НАСТЯ:

- "Контроль-блок" заказан в Америке, на фирме "Фараон и сыновья", это в Балтиморе, штат Мэриленд. Штаб-квартира в Вашингтоне на М-стрит. Прибор весит 15-25 килограммов, основной материал - золото и сталь. По сложности он равен или превосходит лучшие шифровальные машины мира.

Сталин долго смотрит в окно. Потом как-то осторожно подходит к Насте и садится рядом. Руки на стол, на зеленую скатерть. Взгляд немигающий - прямо ей в глаза. Страшно Насте, но взгляд она выдержала.

СТАЛИН:

- Товарищ Стрелецкая, то, что вы сейчас сказали, знал только я. И еще - Холованов. Я вам никаких подробностей про "Контроль-блок" не рассказывал. Уверен, что и Холованов вам этого не рассказывал.

НАСТЯ:

- Холованов мне этого не рассказывал. Я потребовала встречи с вами, товарищ Сталин, именно потому, что Холованов эту проблему обсуждать отказался.

СТАЛИН:

- В этом случае, откуда, товарищ Стрелецкая, вы знаете подробности?

НАСТЯ:

- Я их вычислила, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- Я бы, товарищ Стрелецкая, хотел получить более подробный ответ.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, простите меня, но я мысленно поставила себя на ваше место.

СТАЛИН:

- Очень смелое решение, товарищ Стрелецкая.

НАСТЯ:

- На случай большой освободительной войны необходимо иметь командный пункт. Подземный город в Жигулях у Куйбышева - самый удачный выбор. Но, имея основную и запасную столицы, вам необходимо иметь какой-то предохранительный механизм. Если он будет простым и маленьким, его легко будет подделать или чем-то заменить. Если он будет большим и сложным, его невозможно будет в критической обстановке постоянно иметь с собой. Оптимальное решение: нечто сложное, как шифровальная машина, но вполне носимое, нечто в пределах обыкновенного портфеля или чемоданчика...

СТАЛИН:

- А откуда вы узнали, что "Контроль-блок" выполнен в основном из золота и стали?

НАСТЯ:

- Золото - лучший материал для нужд электротехники. Этим материалом вы располагаете в достаточных количествах. Но выполненный с ювелирной точностью из мягкого золота уникальный прибор должен иметь очень прочный каркас. Я предположила, что это будет сталь. Что-то вроде двух стальных пластин, между которыми золотая начинка.

СТАЛИН:

- А фирма "Фараон и сыновья"?

НАСТЯ:

- Такой прибор мог быть изготовлен или иностранными инженерами, или у нас в монастыре. Но производственная база монастыря не позволяет изготовить "Контроль-блок". Ни одному отечественному заводу поручить такое дело нельзя. О столь необычном заказе сразу станет известно в НКВД. Я предположила, что "Контроль-блок" должен быть тайно заказан за рубежом так, чтобы изготовитель не знал назначения этого агрегата. Лучше заказать такую вещь очень надежной, но небольшой фирме. Я собрала сведения обо всех, кто в мире мог бы выполнить такой заказ. Таких фирм во всем мире оказалось мало - только семь. Одна в Японии, четыре в Западной Европе, две - в Соединенных Штатах.

СТАЛИН:

- Логично.

НАСТЯ:

- Я предположила, что такая штука спроектирована заключенными инженерами у нас в монастыре, но заказ размещать будет лично Холованов. Осталось вычислить его маршруты. Кому-то со стороны уследить за Холовановым весьма трудно, но я работала с ним рядом и считала, что контроль должен распространяться и на него. За последний год он ни разу не был ни в Японии, ни в Западной Европе, но трижды - в Америке. Из двух американских фирм одна находится на Западном побережье, в Сиэтле. Холованов ни разу на Западном побережье не бывал. Другая фирма, а именно "Фараон и сыновья", находится на Восточном побережье, в Балтиморе, штаб-квартира - в Вашингтоне.. Точных сведений о том, где он был и что он делал, у меня нет, но. Сопоставила факты...

СТАЛИН поднимает трубку:

- Холованова ко мне.

ЭПИЗОД 93.

Подземный город в Жигулях.

СТАРШИЙ МАЙОР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ БОЧАРОВ:

- Успеем к 7 ноября? К 21-й годовщине Великого Октября?

ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР (в арестантской робе и золотых очках):

- Умрем в забое, но завершим в срок.

ЭПИЗОД 94.

Кабинет Сталина. Входит Холованов.

СТАЛИН:

- Товарищ Стрелецкая, не могли бы вы все, что мне рассказали, повторить товарищу Холованову?

НАСТЯ:

- Конечно, могла. Но я хочу рассказать нечто более важное.

Не любит товарищ Сталин тех, кто действует вопреки его указаниям. Но улыбнулся Сталин. И не понять: улыбнулся добродушно или угрожающе. Загадочной улыбкой улыбнулся.

СТАЛИН:

- Ну, так расскажите нам нечто совсем другое.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, многое из того, что подслушиваем, мы не можем расшифровать просто потому, что чекисты в разговорах между собой называют людей не настоящими именами, а им одним известными кличками.

СТАЛИН:

- Какими кличками?

НАСТЯ:

- Ну, например, они часто говорят про какого-то Гуталина.

СТАЛИН:

- Гуталина я знаю. Это они про меня.

Смутилась Настя.

НАСТЯ:

- А еще про Клуксика говорят, про Сигизмунда, про Карлу, Люфика, Ганика, про Песта, Дурика, всех не перечислишь. Состав чекистов постоянно обновляется, те, которые попадают на ликвидацию к нам в монастырь, на допросах выдают клички. Но оставшиеся на свободе быстро изобретают новые клички, кроме того, приходят новые люди в НКВД, а это новые клички, мы слушаем и не понимаем, о ком речь.

СТАЛИН:

- Что вы предлагаете?

НАСТЯ:

- Предлагаю подвергнуть сведения о чекистских встречах статистической обработке.

СТАЛИН:

- Вот как?

НАСТЯ:

- Именно так, товарищ Сталин. Мы часто не понимаем, о ком они говорят, или понимаем превратно, но никто не мешает нам анализировать продолжительность встреч. Официальных и неофициальных. Если непонятны разговоры, то надо анализировать не их смысл, а статистические параметры. Все руководители НКВД из республик и областей время от времени появляются в Москве по служебным делам. Информации об их прибытии в Москву и убытии у нас достаточно. Известны гостиницы, в которых они останавливаются, рестораны, в которых коротают время, достаточно сведений об их визитах на дачи и в квартиры к московским друзьям. Тут целая информационная река. Есть записи застольных бесед... Я решила составить графики посещений высшими чекистами из провинции персональных квартир и дач товарища Ежова.

Ничего не сказал товарищ Сталин, только свой стул к столу придвинул. К графикам поближе.

НАСТЯ:

- Например, товарищ Лаврушин из Горького за десять месяцев был в Москве восемнадцать раз. В шестнадцати случаях бывал в квартирах и на дачах товарища Ежова. Общее время, проведенное в официальных учреждениях НКВД, - 21 час 10 минут. В личных домах и дачах Ежова - 69 часов 13 минут. В квартирах и дачах других высших сотрудников НКВД - 12 часов 43 минуты.

СТАЛИН:

- Скажите, как интересно. И записи есть?

НАСТЯ:

- Есть. Но в записях ничего особенного. Они понимают, что на дачах и в квартирах мы можем их подслушать. Но статистика интереснее разговоров. Вот товарищ Литвин из Ленинграда посещал квартиры и дачи Ежова. Тут все собрано. Вот товарищ Наседкин из Белоруссии.

СТАЛИН:

- А кто больше всего в гостях у Ежова засиживался?

НАСТЯ:

- Успенский из Киева.

СТАЛИН:

- Интересно.

Прошелся по комнате и повторил: Интересно.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, мы все время прослушиваем и анализируем пустые разговоры, но никто не додумался заняться статистикой. На графиках я наглядно изобразила всю динамику посещений квартир и дач Ежова и особо выделила двадцать ведущих посетителей.

СТАЛИН:

- Оставьте все тут, я с этим разберусь.

НАСТЯ:

- Это не все, товарищ Сталин. Я решила посмотреть на ситуацию и с другой стороны. Интересно знать, кто чаще всего бывает в доме Ежова, но я решила выявить и тех начальников региональных органов НКВД, которые никогда в доме Ежова не бывали.

Посмотрел товарищ Сталин на Холованова. Сказал сталинский взгляд: "Ого - эта девочка далеко пойдет". Холованов Сталину взглядом: "Стараемся. Не абы кого в контроль подбираем".

Настя этих взглядов не видит. Она графики разворачивает.

НАСТЯ:

- Получилась, товарищ Сталин, непонятная картина. Товарищ Ежов - большой хлебосол. Любит компанию. Любит пьянки-гулянки. За неполных два года в его доме побывали все начальники республиканских и областных управлений НКВД. Ежов расстрелял в НКВД всех, кого не любил. Те, кто остался, - его друзья, его ставленники, его собутыльники. Во многих областях и республиках за неполных два года Ежов сменил по два-три начальника НКВД. Старых расстреливает, ставит новых, приглашает к себе, угощает, поит, кормит, потом смещает, расстреливает, ставит новых, приглашает к себе, угощает... Есть только одно исключение...

Вдавил Сталин пальцы в стол так, что ногти побелели.

НАСТЯ:

- Единственное исключение: ни в одной из квартир Ежова, ни на одной из дач Ежова ни разу не был начальник Куйбышевского...

СТАЛИН:

- Бочаров.

НАСТЯ:

- Так точно, товарищ Сталин: начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров. Скажу больше. Анализ показывает, что Ежов и Бочаров ни разу не оказались вместе в одном ресторане, в одном театре, в одном санатории, в одном поезде. За полтора года Ежов расстрелял тринадцать тысяч двести сорок кадровых чекистов. Если Ежов не любит Бочарова, то зачем не расстрелял? Если Ежов не любит Бочарова, то зачем продвигал на такой ответственный пост?

Снова переглянулись Сталин с Холовановым.

СТАЛИН:

- И как вы, товарищ Стрелецкая, можете это объяснить?

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, это необъяснимая загадка...

СТАЛИН:

- Вы боитесь называть вещи своими именами? - взгляд Сталина вдруг стал жесток.

НАСТЯ:

- Боюсь. Боюсь, потому что у меня в руках только один факт. Из одного факта я не хочу делать выводов... Может быть, все это случайные совпадения.

СТАЛИН:

- В НКВД случайных совпадений не бывает.

НАСТЯ:

- Если так, то вывод прост: между Ежовым и Бочаровым - тайна, известная только им. Они решили показать, что между ними существуют только официальные отношения, и переиграли. Все осталось бы незамеченным, но статистика показывает, что таких чисто официальных отношений между Ежовым и его подчиненными не бывает.

СТАЛИН:

- Вы можете свою мысль выразить короче?

НАСТЯ:

- Заговор.

ЭПИЗОД 95.

Внезапный переход в гром и грохот стройки. И зловещие звуки, и музыка, и вся атмосфера - это как бы подтверждения слов о том, что тут заговор.

Начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров один в подземном коридоре. В коридоре власти. Над ним - сто тридцать метров монолитной скалы. Бочаров потирает руки...

ЭПИЗОД 96.

СТАЛИН:

- Если я правильно понял, товарищ Стрелецкая, во всем руководстве НКВД есть только один человек, с которым Ежов официально встречается, а неофициально - нет.

НАСТЯ:

- Именно так, товарищ Сталин. Это Бочаров.

СТАЛИН:

- А что если теперь проверить связи Бочарова и выяснить, не избегает ли Бочаров неофициальных контактов с кем-либо еще из высшего руководства НКВД, помимо Ежова?

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, я это проверила.

СТАЛИН:

- Вот как?

НАСТЯ:

- Начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров, кроме Ежова, в неофициальной обстановке никогда не встречался с Наркомом связи Берманом и Первым заместителем товарища Ежова Фриновским.

СТАЛИН:

- Занятно. А в официальной обстановке они встречаются.

НАСТЯ:

- И очень часто. И Нарком связи Берман, и Фриновский сейчас в Жигулях у Бочарова. Спешат завершить строительство подземной запасной столицы. Не исключаю, что в неофициальной обстановке они все же встречаются, но так, чтобы никто не знал.

ЭПИЗОД 97.

Не спит подземный город в Жигулях. Вагонетки скрежещут на поворотах. Скрипит электровоз тормозами. Где-то сваи вбивают, и по километрам подземных тоннелей грохот отдается. Где-то вгрызается в скалы Метрострой, где-то откалывают зэки тысячи тонн рыжих дробленых камней, где-то ревут вентиляторы, вытягивая непроглядную пыль из забоев. А в тоннеле К-66 уже тихо, уже светло, уже воздух чист и свеж. Уже идет монтаж. Уже установлены бесконечным рядом серые шкафы, уже провешены связки разноцветных проводов многокилометровой протяженности, каждый толщиной со сноп. Все аппаратурой забито гудящей, поющей, стрекочущей. Сотни инженеров-зэков, словно жрецы подземного храма, совершают таинство единения миллионов фрагментов в единую Систему.

Брызжет электросварка, тянут монтажники кабели.

ЭПИЗОД 98.

СТАЛИН:

- Товарищ Холованов, если наша Жар-птица смогла вычислить факт существования "Контроль-блока", его назначение, примерный вид и вес и даже фирму-изготовителя, то вполне возможно, что и товарищи в НКВД это смогли вычислить. Им это сделать легче. Это под их руководством рубят тоннели в жигулевских скалах, это под их контролем к Жигулям тянут линии связи, это они следят за монтажом оборудования и аппаратуры. Им совсем легко додуматься, что я не все отдал в их руки, а предусмотрел предохранительный агрегат. Если они об этом подумают, то и до всего остального додумаются. Я как Геракл чищу авгиевы конюшни в полной уверенности, что никто мне не помешает. На Жигули я пока не обращал много внимания - подземный город только строится, и ключ от его узлов и систем связи у меня. Но выясняется, что строительство первой очереди будет завершено досрочно, а ключ к его узлам и системам связи может оказаться в руках НКВД. Что вы предлагаете делать, товарищ Холованов?

ХОЛОВАНОВ:

- Немедленно арестовать Ежова, Бермана, Фриновского, Бочарова.

СТАЛИН:

- Нет, товарищ Холованов. Этого мы делать не можем. Не можем просто потому, что у них больше сил. Все важнейшие объекты в стране, начиная с Кремля, под охраной НКВД, то есть под контролем Ежова. Наркомат связи под контролем Бермана. Пограничные войска под контролем Фриновского. Подземный город в Жигулях строится руками заключенных, т.е., под контролем НКВД. Если товарищи из НКВД украли и "Контроль-блок", то выходить в открытую драку против них - это то же, что выходить одному против Чингисхана со всей его ордой. ХОЛОВАНОВ:

- Что же остается?

СТАЛИН:

- Товарищ Холованов, забирайте свою команду и отправляйтесь в Америку. В какой бы стадии готовности ни находился "Контроль-блок", его следует забрать и доставить мне. Если "Контроль-блок" похищен...

ХОЛОВАНОВ:

- Этого не может быть.

СТАЛИН:

- Все может быть, товарищ Холованов. Если "Контроль-блок" похищен, сообщите мне одним словом "Нет". Все. Идите.

Холованов уходит.

СТАЛИН:

- Товарищ Стрелецкая, когда я был в ссылке в Туруханском крае, то был у меня хороший девиз: не хлюздить. Вы знаете, товарищ Стрелецкая, что означает это слово? (Создателям фильма обещаю: этот термин вернется в русский язык).

НАСТЯ:

- Знаю, товарищ Сталин.

Остановился Сталин. Долго молча стоял, стараясь понять то, - что услышал.

СТАЛИН:

- Вы и это знаете, товарищ Стрелецкая. Это хорошо.

Сталин идет до конца кабинета. Останавливается. Возвращается на прежнее место, раскуривает трубку.

СТАЛИН:

- Мы на краю. Столкнуть нас совсем легко. Системы и узлы связи в их руках, охрана важнейших объектов в их руках, "Контроль-блок" может быть в их руках. В НКВД - заговор. И все их боятся. Нам известна только вершина заговора. Мы не знаем их сил и планов. Но сила у них есть. Выступить открыто против Ежова я не могу, пока у меня нет уверенности в том, что "Контроль-блок" в моих руках или, по крайней мере, он нейтрализован. Мы не знаем, когда они готовятся выступить, но, будем надеяться, что до окончания строительства первой очереди командного пункта в Жигулях выступить не решатся. Первая очередь должна вступить к празднику, к 7 ноября. Если это так, то у нас еще есть время. Если их не арестовывать и не стрелять, они захватят власть, а если их арестовывать и стрелять, то они для самозащиты вынуждены будут захватить власть. Мы будем, товарищ Стрелецкая, продолжать их арестовывать и стрелять. У них нет выхода, и у нас нет выхода. Я вас посылаю на рискованное дело. Может, на смерть. Вы поедете к Бочарову. В какой роли вы бы хотели туда поехать?

НАСТЯ:

- В обычной роли спецкурьера ЦК. Мне нужна будет официальная бумага со множеством деталей для того, чтобы не сразу была понятна цель визита. Мне только попасть на спецучасток Куйбышевского НКВД и иметь основания там находиться несколько дней, а лучше - недель.

СТАЛИН:

- Бумагу я вам подготовлю. Я не ставлю вам никакой задачи. Действуйте по обстановке. И не будем хлюздить, товарищ Стрелецкая. Идите и знайте, мы устоим. Мы им шею свернем. Помните, я вас всегда выручу. Что бы ни случилось. Вы теперь мой человек. Навсегда. Я своих не оставляю в беде. Я своих спасаю. Всегда.

СТАЛИН поворачивается лицом к окну и тихо повторяет:

- Всегда.

ЭПИЗОД 99.

Вашингтон.

ХОЛОВАНОВ:

- Значит так, Сыроежка. Вот фотография. Это мистер Стентон. Он владелец фирмы "Фараон и сыновья", через мистера Стентона мы заказали одну очень важную штуку. Есть подозрение, что эту штуку у него, мягко говоря, увели. С мистером Стентоном надо поговорить, но так, чтобы никто не дознался, что мы с ним виделись. К концу рабочего дня я всех девочек, которых с собой привез, ставлю к выходам его фирмы. Нам надо его не упустить в толпе. Кроме того, я выставлю посты у его дома. Надо мистера перехватить. Как только перехватят и поведут, я тебя на машине выброшу на его пути. Твоя задача - охмурить, сбить с панталыку и увести с пути истинного. Мы за тобой будем смотреть. Как только отведешь в сторону, мы его и прихватим. Потолковать надо. Ясно?

СЫРОЕЖКА:

- Ясно. Только я по-американски говорить не умею.

ХОЛОВАНОВ:

- А тебе по-американски не надо говорить. Главное, чтобы ты по-русски не заговорила. Ты ему мимикой информацию передавай. И жестами. Телом, так сказать.

СЫРОЕЖКА:

- Ясно. А если он будет говорить?

ХОЛОВАНОВ:

- А ты слушай и улыбайся.

СЫРОЕЖКА:

- Ясно.

ХОЛОВАНОВ:

- Все. До вечера свободна. К вечеру оденешься завлекательно и мордочку подрисуешь. У тебя это получается. Иди. Ширманова ко мне.

ЭПИЗОД 100.

Ночь. Кабинет. Настольная лампа. Настя над папками. Что-то яростно подсчитывает, сопоставляет, прикидывает.

Входит Сей Сеич.

НАСТЯ, показывая на крупной схеме и как бы рассуждает сама с собой:

- У нас целая куча документов на Куйбышевский спецучасток НКВД. Хорошо устроились. Посторонним не пробраться на спецучасток и не убежать с него. Одни ворота железнодорожные, другие рядом автомобильные и еще калиточка с выходом к Волге на пляж и лодочную станцию. И двадцать семь километров несокрушимых заборов под постоянным наблюдением и охраной. Во рвах под колючей проволокой - противопехотные мины. Между заборами - псы-волкодавы. Товарищ Сталин строит в Жигулях запасную тайную столицу Советского Союза. В соответствии с той же логикой в каждой республике и области - спецучастки НКВД. Это как бы тайные запасные столицы областей и республик.

СЕЙ СЕИЧ, оценив схему, покачивая головой:

- Из Лефортова легче сбежать.

НАСТЯ:

- Войду я на Куйбышевский спецучасток НКВД по бумаге товарища Сталина. А вот как оттуда выйти? Но это не так важно. Важно заговор вскрыть, но как? В доме отдыха НКВД - запасной командный пункт областного управления. Там узел связи и сейфы. Но узел связи под охраной, и двери там железные, и окна в решетках, и работают там связисты круглые сутки. Да и не так глуп Бочаров, чтобы в рабочем своем сейфе держать что-то недозволенное. И не так глуп Бочаров, чтобы в рабочих помещениях что-то лишнее болтать.

ЭПИЗОД 101.

Идет Люська Сыроежка под ручку с мистером Стентоном. Мистер Стентон Сыроежке в ухо непристойности шепчет. Смеется Люська. Отлип от стены некто в сером и мистеру рот зажал. И еще такой же серый рядом. В подъезд дернули. В Вашингтоне подъезды на ключик закрываются. Но профессионален товарищ в сером. У него в кармане, если порыться, ключи от всякого подъезда найдутся. Дернули мистера Стентона так, что вроде бы и не было никогда такого мистера на вашингтонских улицах. Холованов фонариком ему в очи светит.

ХОЛОВАНОВ:

- Здравствуйте, мистер Стентон. Как дела с известным вам изделием?

СТЕНТОН:

- Великолепно, мистер Холованов.

ХОЛОВАНОВ:

- Завершили?

СТЕНТОН:

- Полный порядок. Завершили.

ХОЛОВАНОВ:

- И когда?

СТЕНТОН:

- Так неделю же назад.

ХОЛОВАНОВ:

- А вроде к концу года обещали.

СТЕНТОН:

- Именно так. Обещал. Но и вы обещали за скорость платить дополнительно. Поэтому мы постарались и завершили досрочно.

ХОЛОВАНОВ:

- И где изделие в данный момент?

СТЕНТОН:

- Как где? Как это где?

ХОЛОВАНОВ:

- А ты не вскипай! Где, спрашиваю, изделие?

СТЕНТОН:

- Так вам же отдали.

ХОЛОВАНОВ:

- Когда отдали?

СТЕНТОН:

- Так вчера же. Девчонка от вас была. Худенькая такая. Симпатичная.

ХОЛОВАНОВ:

- И трость у нее была?

СТЕНТОН:

- Трости не было, женщины с тростью не ходят. Но в сумочке у нее набалдашник от трости был.

ХОЛОВАНОВ:

- Такой как надо?

СТЕНТОН:

- Точно такой.

ХОЛОВАНОВ:

- А документы ты проверил?

СТЕНТОН:

- Как без документов, мистер Холованов? Все документы в полнейшем. И расписочка у меня в сейфе. На вашем бланке.

ЭПИЗОД 102.

Настя и Севастьян.

Настя из-за пазухи достает грелку, наливает в железную кружку нечто прозрачное, режет хорошую колбасу кусочками. Севастьян, оглянувшись, со смаком выпивает: ах, хорошо. Настя передает ему грелку, мол, и друзей угости.

НАСТЯ:

- Севастьян Иванович, тех, у кого холодные головы и чистые ручки, вы, насколько понимаю, любите, но не очень.

СЕВАСТЬЯН, закусывая огуречком, подтверждает:

- Люблю, но не очень.

НАСТЯ:

- Поможете клубочек раскатать?

СЕВАСТЬЯН:

- Почему бы и не помочь.

НАСТЯ, разворачивая схему спецучастка:

- Дело вот какое. В этом месте ребята, у которых горячие головы и холодные сердца, что-то замыслили. Я еду туда к ним. Вход мне обеспечен. А выйти оттуда невозможно, если не выпустят. Но не это главное. Как узнать, что они там решили, что делать собираются? Вот в чем вопрос.

СЕВАСТЬЯН, внимательно рассмотрев схему:

- Ищи барбут.

НАСТЯ:

- Барбут?

Выражение типа: ах, ну да, правильно, барбут искать надо. Сама-то я и не догадалась. Только кто бы объяснил, что такое барбут.

СЕВАСТЬЯН, сообразив, что она не поняла:

- Барбут это катран.

НАСТЯ:

- Катран...

Выражение типа: ну, спасибо, разъяснил... А что такое катран?

СЕВАСТЬЯН:

- Катран - это тайный притон. Заговор начинается в обстановке домашней, доверительной. Где это? Не в кабинете же служебном. Не на квартире. Потому как квартиры чекистов прослушиваются, и они это знают. Где тогда? Где-то в уютном домике. Если дело крупное замыслили, то должны тайно собираться. И не однажды. Если надо поговорить со своими людьми о чем-то недозволенном, где они это делают? Короткий разговор - это в лесу. Леса на спецучастке в достатке. Ну а если разговор с пьянкой на всю ночь, тогда где? А ведь заговор просто так в лесу не рождается, и в лесу не зреет. Заговор, начинается с доверия участников друг к другу. В притоне они собираются. На катране.

НАСТЯ:

- Катран на спецучастке?

СЕВАСТЬЯН:

- А где же еще? Только там.

НАСТЯ:

- Не может там быть у них тайного притона. Там у них на спецучастке жены и дети. Там у них и руководители области часто отдыхают. Как они на всю ночь могут идти веселиться? Жены не отпустят.

СЕВАСТЬЯН:

- Место такое должно быть, чтобы жены начальственные не проведали про их сходки, про их тайные встречи и разговоры. Чтоб и охрана не знала. Отмазку придумать легко, сказать женам: всю ночь допросы ведем, а сами в катран! А днем отсыпаются, вроде после ночных допросов. На допросе, мол, и водочки выпили, потому как нагрузка большая.

НАСТЯ:

- Домики там все летние, начнут веселиться, вся округа услышит...

СЕВАСТЬЯН:

- Сам вижу, что вроде катран негде устроить. Но ты все же слушай, что тебе говорю. И катран найди!

ЭПИЗОД 103.

Темный закоулок в Вашингтоне. Холованов и Ширманов. Закурили оба. Холованов, затянулся, сплюнул и долго матерился, душу изливая.

ХОЛОВАНОВ:

- Увели. Увели "Контроль-блок". Как же они, гады, меня выследили? На кон жизнь поставлена и моя, и твоя, и товарища Сталина. А они из нашей колоды козырного туза сперли. Без которого - смерть. Хорошо, хоть Жар-птица вовремя спохватилась. Знаешь, Ширманов, даже как-то и легче. Наверное, так себя приговоренные к смерти чувствуют. Объявили приговор, и все сразу безразлично. Сгорели мы с тобой, Ширманов. Вся власть, весь контроль теперь в руках Ежова Николая Ивановича. Меня он не простит и тебя тоже. На одном пыточном станке висеть будем.

ШИРМАНОВ:

- Люблю компанию.

ХОЛОВАНОВ:

- Не будем плакать. Вернемся к делу. Решение для данной ситуации только одно: не показать Ежову, что мы спохватились. Поэтому убить Стентона мы не можем: это будет сигнал Ежову, что мы заподозрили неладное и включились в борьбу. Но нельзя нам мистера Стентона живым оставить. Его ведь спросят в любой момент: а не интересовался ли Холованов изделием? А что он ответить может? Он и ответит, что Холованов интересовался. В этой ситуации Ежову надо будет немедленно выступать, и сил у него явно больше. Что же нам делать, если нельзя Стентона ни убить, ни живым оставить? Пропасть мистер Стентон тоже не может: это тот же сигнал Ежову.

ШИРМАНОВ:

- Тут ничего не придумаешь.

ХОЛОВАНОВ:

- Нет, Ширманов, придумать можно. Жалко, что Вашингтон, в отличие от европейских столиц, сразу после окончания рабочего дня пустеет. Но ничего. В общем так: мистер Стентон должен сам умереть. Умереть сегодня. Естественной смертью. На глазах десятков свидетелей.

ШИРМАНОВ:

- Дракон, уже вечер. Умереть естественной смертью сегодня в Вашингтоне на глазах десятков свидетелей - это только на вокзале. Невозможно.

ХОЛОВАНОВ, властно:

- Ширманов!

ШИРМАНОВ:

- Я.

ХОЛОВАНОВ, повелительно:

- Займись.

ЭПИЗОД 104.

Вагон поезда "Главспецремстрой-12". Настя на месте Холованова. Над бумагами. Напряженная работа. Заглядывает Сей Сеич с выражением типа: "Может, чайку?" Настя молча отказывается. Сей Сеич сдвигает широкую зеркальную стенку. На этот раз там великолепная коллекция женской одежды с платьями, туфлями, шляпками и чернобурыми лисами. Настя все так же молча, не глядя на Сей Сеича, отказывается. Ей все это не нужно. Жестом приглашает Сей Сеича приблизиться:

НАСТЯ, рассуждая:

- Должно быть у них где-то гнездо осиное. Все схемы спецучастка просмотрела, места такого не нахожу. Нет в лесах на спецучастке уютного домика. Нет его. Есть своя железнодорожная станция, есть загон, есть захоронения под молоденькими елочками, есть захоронения под пятилетними елочками, есть и под десятилетними, есть дом отдыха... А места, где могли бы пировать всю ночь, блудить и болтать о чем угодно, нет. Нет такого места...

ЭПИЗОД 105.

Холованов завершил инструктаж Ширманова и возвращается в темный закоулок, в котором двое серых держат Стентона.

ХОЛОВАНОВ:

- Ты крупно меня подвел. Я же тебе говорил: не отдавай изделие никому. Я лично за ним приеду.

Стентон опустив глаза, молча соглашается.

ХОЛОВАНОВ:

- Что с тобой делать? Убивать Я тебя не буду. Иди. Да по темным улицам не шляйся. Держись, где светлее. Держись там, где народу много. Где полиция. Где тебя никто пальцем не тронет.

Холованов слегка толкает Стентона, типа: ну чего стоишь, беги, если отпускают. Стентон недоверчиво озирается, робко делает два шага, затем ускоряет шаг, переходит на рысь. Он бежит трусцой пустой широкой освещенной улицей. Поворачивает в темный переулок. Но вдруг из темноты кто-то встречает его протяжным волчьим воем. Стентон отшатнувшись, продолжает бег по широкой улице. Еще пару раз он пытается свернуть, но каждый раз из темноты следует предупреждающий вой: сюда не лезь. (Люди Ширманова расставлены по маршруту, который ведет только к Центральному вокзалу. Они не позволяют с него свернуть).

Перед Стентоном огромная привокзальная площадь и грандиозный вокзал. Он с видимым облегчением входит в главный зал, улыбается мордастому полицейскому, радостно щурится на ослепительный свет, пытается унять одышку. Тут его никто не посмеет тронуть. В это время огромный зал почти пуст, но люди все же есть. Главное - тут бдят стражи порядка.

Кассовый зал. Все окошечки длинного ряда закрыты. Только у одного совсем небольшая очередь. Стентон пристраивается крайним. Ему лучше уехать, хотя бы на время. Немедленно за его спиной возникает рожа Ширманова. Непривычная шляпа на затылке, костюм не по размеру. В руках зонтик. Стентон Ширманова раньше не видел, потому внимания не обратил. Ширманов крутит зонтик в руках, направляет на шею Стентона и нажимает кнопочку. Стентон встрепенувшись, бьет ладонью по шее, стараясь убить осу или пчелу, укусившую так больно. Он разворачивается к Ширманову: не ты ли кольнул? Ширманов в полном непонимании удивленно разводит руками: что-то не так? Может, чем услужить? И ослепительный золотой оскал: все путем, мужик! (Вся эта сцена на пределе комедии. И даже за пределом. Одет Ширманов джентльменом, но одет явно в последний момент в то, что попалось под руку. Морда глупая. Крамаров или Моргунов в чистом виде).

Стентон трет шею, медленно в очереди продвигаясь к кассе. За Ширмановым в очередь пристраиваются другие люди, а Ширманов, как бы передумав, очередь покидает и не спеша удаляется, растворяясь во мраке.

Стентон протягивает деньги в окошечко кассы и вдруг дергается в дикой судороге и оседает, хватая рукой за выступ и царапая стену ногтями.

(Этот момент - на пределе трагедии. С соответсвующим звуковым эффектом.)

ЭПИЗОД 106.

Волга. Мост железнодорожный: одним концом упирается в берег, другим - в горизонт. Тринадцать пролетов. Страшен мостище. Страшна серая Волга. Вокруг - степь. Уже холодно. Ветер в проводах свистит. Разъезд. Рельсы в три колеи. На откосе надпись белыми камушками: "Слава Сталину!" На запасном пути - "Главспецремстрой-12". Все. Ничего больше. Внутри вагона не то почтового, не то багажного Сей Сеич проверяет готовность Жар-птицы к выполнению ответственного правительственного задания. Подает ей ключ-подборник, набор профессионально выполненных отмычек: если случай подвернется... Настя на свет проверяет инструмент - работа может оказаться ювелирной.

СЕЙ СЕИЧ:

- Отсюда пойдешь сама. Тут до Куйбышева рукой подать. Главное, чтобы они не поняли, откуда ты появилась. С тобой никакой связи мы, Жар-птица, поддерживать не можем. Все телефоны в руках НКВД, весь телеграф - в тех же руках. Иди. Если что узнаешь или сделаешь, возвращайся сюда. Мы тут на разъезде регулярно по субботам с полночи до полдня.

Настя свинчивает с гимнастерки орден Ленина, последний раз им любуется и молча подает Сей Сеичу: сохрани. (В разведку ходят без орденов).

ЭПИЗОД 107.

Ширманов и Холованов.

Теперь рожа Ширманова не комична. Это профессиональный убийца самого высшего выбора. Он обращается к Холованову в этот момент как к равному. (Холованов дело провалил, а Ширманов свою работу выполняет качественно).

ШИРМАНОВ:

- Да я его и пальцем не тронул.

Выразительно поглядывая на свой зонтик, любовно поглаживая его словно снайперскую винтовку, которая в бою не подводит.

ЭПИЗОД 108.

Приемная начальника Куйбышевского областного управления НКВД. Обильная тетя типа Салтычихи восседает за столом. Несколько человек на стульях вдоль стен терпеливо ждут очереди на прием.

Входит Настя. Одета в форму, затянута портупеей, пистолет на боку, портфель пристегнут браслетом к запястью левой руки. На правом плече десантный ранец явно зарубежной выделки. Настя, бросив ранец к столу секретарши, решительно направляется к двери, предъявляя на ходу свой шелковый пропуск.

НАСТЯ:

- Спецкурьер ЦК Стрелецкая.

ТЕТЯ, преграждая путь мощной тушей:

- Ждите вызова!

Настя, не глядя на тетю, походя, не сбавляя шага, толкает ее ладонью под подбородок. Тетя отлетает, валится в кресло на колесиках, со звоном отъезжает в угол. Настя, вежливости ради стукнув пару раз, решительно открывает начальственную дверь.

(Тут следует как бы перебросить мостик к такому же эпизоду, который был раньше. Так Холованов толкнул Стентона. Следует движение Холованова полностью воспроизвести. А тетя может въехать на колесиках в стеклянный шкаф с красным знаменем, кубками, вымпелами и бюстом Дзержинского.)

Настя входит в кабинет, не дожидаясь разрешения. У стола, склонившись над бумагами, Бочаров, Фриновский и Берман. Бочаров спокоен (или старается казаться таковым), Фриновский застыл каменным изваянием, Берман ошарашен внезапным вторжением. В эту дверь еще никогда и никто без разрешения не входил. Берман ведет себя как нашкодивший школьник, которого застукал директор на чем-то нехорошем.

НАСТЯ:

- Спецкурьер ЦК Стрелецкая.

БОЧАРОВ:

- А удостоверение личности у вас есть?

НАСТЯ:

- Есть.

Подает шелковый платочек с печатью ЦК и несмываемой подписью Сталина.

БОЧАРОВ:

- Здравствуйте, здравствуйте товарищ Стрелецкая. Знакомьтесь, это бывший начальник Главного управления лагерей, т.е. нашего родного ГУЛАГа, а ныне нарком связи, комиссар государственной безопасности 3 ранга товарищ Берман, а это командарм 1 ранга товарищ Фриновский, первый заместитель товарища Ежова..

НАСТЯ, официально:

- Здравствуйте товарищи.

БОЧАРОВ:

- Милости просим, товарищ Стрелецкая, в Куйбышевское управление НКВД. С чем пожаловали?

НАСТЯ:

- С бумагой.

Достает из портфеля конверт с пятью сургучными печатями, подает Бочарову.

НАСТЯ:

- Это только для вашего сведения. Распишитесь на конверте.

Бочаров расписывается, вскрывает пакет, возвращает пустой конверт Насте, читает послание на листе.

НАСТЯ:

- Все ясно?

БОЧАРОВ, возвращая письмо:

- Все.

НАСТЯ:

- Есть огонь?

Бочаров достает весьма дорогую зажигалку, Настя подставляет кончик почти прозрачного легкого листа к огоньку. Лист сгорает мгновенно, легким хлопком, как маленький взрыв, не оставляя пепла. (Это бумага шифровальных блокнотов).

БОЧАРОВ:

- Товарищ Стрелецкая, подождите в комнате отдыха, сейчас завершу работу и лично отвезу вас на спецучасток Куйбышевского управления НКВД.

Настя выходит.

Берман бросаются к Бочарову.

БЕРМАН:

- Почему вошла, не дожидаясь разрешения? Если в ней столько нахальства, значит, ее прислал Гуталин!

БОЧАРОВ, спокойно:

- Да, ее прислал Гуталин.

БЕРМАН:

- Зачем? Гуталин что-то пронюхал? Я сейчас же улетаю в Москву.

БОЧАРОВ, взрываясь:

- СхлЮздил, падла? Нарком связи СССР товарищ Берман оказался хлюздопером! Как же он бедный ГУЛАГом правил? Он решил вернуться в Москву. А я возьму да его и не выпущу!

БЕРМАН:

- Я нарком связи СССР!

БОЧАРОВ:

- А я - мелкий начальничек областного управления НКВД. Только тут, в моей области, я князь удельный. Захочу и не выпущу!

БЕРМАН:

- Не посмеешь!

БОЧАРОВ, с издевкой:

- А могу и отпустить. На все четыре. Перед тобой сияющая перспектива упасть в ножки Гуталину и во всем сознаться. И Гуталин тебя простит! И облобызает. Хрен тебе! Он тебя выслушает, нас всех на первую категорию пустит, но потом и тебя тоже. Вали кулем, дорогой человечек. А чтобы тебе не повадно было в гуталиновые ножки валиться, вот тебе папочка, память освежить. Тут о тебе много интересного. Ознакомившись, можешь сжечь, ничего в том страшного: это всего лишь копии, а настоящие документы о твоих похождениях у меня надежно спрятаны... Заложи меня, заложи нас, а я Гуталину на тебя такой материальчик выложу, что о расстреле мечтать будешь...

Бочаров решительно отпирает сейф, достает папку и швыряет ее в лицо Берману, папка раскрывается, разлетаются по полу какие-то документы, справки, фотоснимки. Берман бросается на пол. На коленях собирает все это вместе, от случая к случаю заглядывая то в листок бумаги, то на снимок, и пораженный отшатывается: думал, что об этом не знает никто, а оно вон как оказалось...

Бочаров властно ходит по кабинету, наступая на бумаги, Берман копошиться у его ног...

БОЧАРОВ:

- Ты думаешь, я на это дело решился, не обезопасив себя от возможных попыток некоторых товарищей в последний момент переметнуться на сторону Гуталина? Передай всем, могут сейчас же выстраиваться в очередь лизать гуталинову задницу, но пусть каждый помнит, у меня на каждого папочка. У всех рыльца в перышках. Так что катись колбаской. Без тебя обойдемся, сам потом на цирлах прибежишь...

БЕРМАН:

- Да я же ничего плохого не сказал. Да нет у меня и в мыслях...

БОЧАРОВ:

- Ладно. Успокойся. Вали в Москву. Доложи, товарищу Ежову, что все путем. Все у нас в порядке. Скажи, что Гуталин к нам на спецучасток девку тощую прислал неизвестно зачем. Только пусть в панику не впадает. Раз тощую девку прислал, значит, больше некого слать. Пусть товарищ Ежов с верным человеком срочно шлет все, что у них на ту девку собрано. И помни: Гуталин - ничто. Нет у него сил. Одна у него была сила, одна опора - это мы, НКВД! Не захотим подчиниться, чем он нас усмирить может? Да ничем. Нет за ним ничего, кроме имени. Иди.

ЭПИЗОД 109.

Машина у входа в управление НКВД. Бочаров уважительно (но не услужливо) распахивает дверку и предлагает Фриновскому место рядом с водителем. Сам с Настей - на заднем сидении.

Поехали.

БОЧАРОВ:

- Большой дом НКВД в центре Куйбышева. Чтобы все его видели.

ФРИНОВСКИЙ вставляет:

- И чтоб боялись.

БОЧАРОВ:

- А за городом на спецучастке у нас - командный пункт, узел связи, дом отдыха, склады, учебный центр, расстрельный участок. Случись что в городе: бедствия стихийные, волнения, бунт, - НКВД контроля не теряет. Не из центра города ситуацию контролировать можем, а из живописного леса. Из неприступного укрепрайона. Трудно к нам войти, а выйти еще труднее. Принцип старый: вход - рубль, выход - два.

Последние слова, поглядывая на Настю, Бочаров произносит с некоторым намеком или даже со скрытой угрозой. Настя спокойна, с любопытством смотрит в окно и на скрытые угрозы не реагирует.

ЭПИЗОД 110.

Машина уперлась в зеленые ворота. Вправо заборы несокрушимые, проволокой оплетенные, влево - заборы несокрушимые, той же проволокой оплетенные. Перед забором - ров. Чтоб машиной забор не проломить. Во рву колючие кусты колючей же проволокой окручены. Перед воротами - грозные надписи. Рядом - еще ворота. Те для поездов. Раскрылись створки ворот, "Эмку" пропуская, и закрылись. За воротами - охрана с собаками. Дорога лесом. Вот и Волга из-за бугра блеснула. Простор необозримый. Дали лесные. Повернула машина, на холме - величавый храм. Брошен давно, колокольня снарядами еще в Гражданскую пробита, весь кустами колючими зарос. Но величие не ушло. Умели раньше строить. И места для храмов выбирать умели.

БОЧАРОВ:

- Правее - дом отдыха НКВД и дачи руководящее состава. У Волги лодочная станция. А там - наша станция железнодорожная, учебный центр войск НКВД, стрельбище и участок, где врагов стреляем. Вот и все наши достопримечательности.

ЭПИЗОД 111.

Вечером у дома отдыха НКВД весело. Большой красивый парень гармошку терзает. Смех. Танцы.

БОЧАРОВ, словно отец родной:

- Это наш новый товарищ Настя. Прислана из Центра. Приказываю: любить и жаловать... А вопросов не задавать!

Смеясь, отходит, Настю обступают жены руководителей НКВД, запросто принимают в свой круг.

ЭПИЗОД 112.

Бочаров и Фриновский в укромном месте, где они могут свободно говорить. Ночь. На столе перед ними обильная классная выпивка и столь же обильная закуска. Все остальное - во мраке. Они уже основательно выпили и столь же основательно закусили. Воротники гимнастерок распахнуты до пупов.

ФРИНОВСКИЙ:

- С чем она прикатила? Что было в письме?

БОЧАРОВ:

- Ничего страшного в том послании. Если хочешь, я все письмо слово в слово повторю.

ФРИНОВСКИЙ:

- Ты же его только раз читал.

БОЧАРОВ, удивленно:

- А разве ты не запоминаешь все прочитанные тексты с первого раза? Слушай: Совершенно секретно. Особой важности. Старшему майору государственной безопасности Бочарову лично. После ознакомления документ вернуть подателю для немедленного уничтожения. В Куйбышевское управление НКВД направляется спецкурьер ЦК ВКП(б) Анастасия Стрелецкая, в последующих документах - Жар-птица. Цель: пройти тренировку по особой, ей известной программе. Основные направления: совершенствование испанского языка, парашютная подготовка, ориентирование на местности и способы выживания, длительные пешие переходы, стрельба, самбо. На время пребывания в Куйбышевском НКВД обеспечить Жар-птицу всем необходимым для жизни и успешного освоения программы. По ее требованию обеспечивать самолетом и парашютами для совершения учебных прыжков на любой из районов по ее выбору в пределах государственных границ СССР. Процесс подготовки не контролировать и не вмешиваться в него. По первому требованию обеспечить Жар-птице связь с Москвой по закрытым правительственным каналам. На вас возлагается личная ответственность за безопасность Жар-птицы и сохранение тайны ее пребывания в Куйбышевском НКВД. Кроме вас, никто не должен знать истинных целей командировки. Особо подчеркиваю, что Жар-птица находится только в подчинении Центрального Комитета. Вопросов Жар-птице не задавать. На вопросы могу ответить только я. Сталин. Москва. Кремль. 1 октября 1938".

ФРИНОВСКИЙ:

- В бумаге, конечно, какой-то тайный смысл, но так написана, чтоб не понять, что именно Гуталин затевает. А ведь может она быть самой обыкновенной контролершей. Прислал ее Гуталин, чтоб вынюхала что-то. И не похоже. На контроль прислали бы кого солиднее. За этим что-то кроется. Тут что-то не так.

БОЧАРОВ:

- Да что же не так? Решил, допустим, Гуталин генерала Франко в Испании прикончить, вот девку и прислали готовиться.

ФРИНОВСКИЙ:

- А почему именно сюда он ее прислал?

БОЧАРОВ:

- Потому, что у нас самый защищенный спецучасток во всем Советском Союзе.

ФРИНОВСКИЙ:

- Неужто ты не понимаешь, что комедия с испанским языком и парашютными прыжками это только ради маскировки?

БОЧАРОВ:

- Да все я понимаю! Но и ты пойми: Гуталин - на краю. Раньше было под Гуталином три силы: Партия, НКВД и Армия. На трех китах Гуталин стоял. Против каждой силы он выставлял две других. Что НКВД мог сделать, если против нас и Партия, и Красная Армия? А Партия и НКВД держали Армию на поводках-растяжках. Когда Гуталин свою Партию чистил, опирался на НКВД и Армию. У него всегда против одной силы было две других. А что сейчас? Партийцев центровых он нашими руками передушил. И все в Партии нас бояться. Армию он тоже нашими руками пошерстил. Командиры Армии запуганы. И остался Гуталин с нами один на один. И спохватился. Мы захотим от систем связи его отключить, отключим. Берман, нарком связи, отключит его телефоны в Москве, а я возьму под контроль все системы связи страны отсюда из Жигулей. К празднику, к 7 ноября, от власти Гуталина отключим!

ФРИНОВСКИЙ:

- Болтают знающие люди, что Гуталин предусмотрел какой-то предохранительный агрегат. Без этого агрегата системы связи под контроль не взять...

БОЧАРОВ:

- Предусмотрел, да не досмотрел. У меня этот агрегат! У меня! Увел я его, пока Гуталин величием упивался. Нет у него теперь ничего, кроме величия. И опереться может он только на нас, если мы пожелаем его поддержать, а еще на Холована, который неизвестно где, да еще на девчонку сопливую. Понял!

ФРИНОВСКИЙ:

- Но Гуталин уже сообразил, к чему дело клонится. Он уже спохватился.

БОЧАРОВ:

- Допустим, сообразил. Допустим, Гуталин прислал девку на контроль. И лучше выдумать не мог, кроме парашютов и языков заграничных. Да только бояться нам нечего. Ты на нее посмотри! О чем вид ее говорит? Говорит о том, что не на кого Гуталину больше положиться. На морде написано: дурочка. Только с гонором.

ЭПИЗОД 113.

Раннее утро. Ни свет, ни заря. Настя одета в темный десантный комбез. На боку пистолет, за спиной десантный ранец. Уходит в лес. Леса на спецучастке много.

Демонстрирует пробежки. Но сама посматривает по сторонам. Исходила Настя спецучасток. Ничего интересного. Ничего подозрительного: лес, станция железнодорожная в лесу, свежие массовые захоронения с чахлыми недавно высаженными деревцами, стрельбище, брошенный храм, дом отдыха, склады. Наткнулась на дорожку расстрельную. Между станцией и могилами вытоптана дорожка. На этой дорожке - загон. Пустой. Заборы в два роста, доски внахлест, но ворота настежь. В загоне десять шкафов. По пять отделений в каждом. Но явно загон не простаивает. Вытоптана трава - вроде стада слонов тут каждую ночь на водопой идут.

Бегает Настя лесами. Туда, сюда. Не следят ли? Нет. Не следят. В лесу она рывок делает, а потом затаится и смотрит. Нет, не следят. Но по лесам ничего интересного ей найти не выходит.

(Несколько раз в кадре мелькает огромный брошенный собор, мимо которого она ходит).

Вечерами возвращается совершенно усталая.

ЭПИЗОД 114.

Ночь. Фриновский и Бочаров. Закусывают. Стук в дверь.

БОЧАРОВ:

- Войди.

Входит Сеня Кукиш в форме НКВД с портфелем на браслете.

КУКИШ:

- Товарищ командарм 1 ранга, разрешите обратиться к старшему майору государственной безопасности Бочарову.

ФРИНОВСКИЙ, добродушно:

- Обратись.

КУКИШ:

- Товарищ старший майор государственной безопасности, вам пакет от товарища Ежова.

Бочаров принимает пакет. Расписывается на конверте.

ФРИНОВСКИЙ Кукишу:

- Садись.

Кукиш присаживается на краешек стола. Фриновский по-хозяйски наливает ему полный стакан водки и жестом твердо повелевает: пей.

Бочаров, сдвинув бутылки и тарелки, раскладывает на столе большие фотографии.

Крупным планом: Настя с Холовановым у самолета "Сталинский маршрут". Настя с Катькой у стеклянного колпака с прибором, созданным гением. Настя с Холовановым на заводе "Серп и Молот". Сталин и Настя на даче. Настя в переднике подносит воду Сталину.

БОЧАРОВ смеется:

- Высоко Жар-птица летает. А вот я ее припугну. Посмотрим на нее.

ЭПИЗОД 115.

Снова и снова ранним утром Настя выходит на тренировку. У крыльца барака - Бочаров. Спокоен. Волнения не проявляет. Уверен в себе. Посмеивается.

ЭПИЗОД 116.

Вечер у дома отдыха. Растянул меха гармонист, и грянула песня:

Как нас обнимала гроза...

Тогда нам с тобою сквозь дым улыбались

Ее голубые глаза.

Обыкновенные люди. Романтики. Скромные герои. Делают важное дело. Стреляют врагов. Чем больше настреляют, тем быстрее наступит светлое будущее. Их незаметный героический труд - это борьба за счастье всего человечества. За мир на земле.

Хороший вечер. Тут на спецучастке летом, как в санатории, семьи руководящего состава НКВД живут. Тут и руководство областное отдыхает: секретари обкома, прокурор, товарищи из облисполкома. С семьями. Каждый вечер на поляне возле реки все общество собирается. Уху вечерами варят, раков. Пиво холодное прямо из бочки.

Согрелась Жар-птица у стога сена, слушает разговоры вокруг, улыбается своему чему-то. Усталость наваливается. Качнулись синие жигулевские утесы за Волгой, задрожало мягко черное небо, и полетела Жар-птица в прекрасную страну, в страну будущего, где люди будут честными и добрыми, даже честнее и добрее, чем сейчас...

Мимолетный сон: радостная Настя докладывает Сталину, что нет тут никакого заговора. Нет и все. Просто ищет она заговоры и хочет найти, а тот, кто ищет, тот всегда находит. Это из наших песен известно. Нет заговора на спецучастке Куйбышевского управления НКВД. Не могут такие добрые, такие честные люди устраивать заговор против власти рабочих и крестьян, против товарища Сталина, который власть народа защищает от примазавшихся проходимцев. И Сталин благодарит ее и машет рукой плывущим мимо мавзолея праздничным колоннам.

Подсел Бочаров. Настя встрепенулась.

БОЧАРОВ:

- Ну, как тренировки?

НАСТЯ:

- Хорошо.

БОЧАРОВ:

- Не помочь ли чем?

НАСТЯ:

- Нет, спасибо.

БОЧАРОВ:

- А знаешь, Жар-птица, тебя сегодня видели возле загона.

НАСТЯ:

- Знаю.

БОЧАРОВ:

- Ты, конечно, не догадываешься, зачем в загоне шкафы стоят. А у нас поверие: если кто из непосвященных эти шкафы увидит, то жить ему недолго. Человек может увидеть такие шкафы только раз в жизни и тут же должен умереть.

НАСТЯ:

- А как же вы и ваши люди?

БОЧАРОВ:

- Ко мне и моим людям это не относится. Мы - посвященные. Нам тайна шкафов доверена. Мы работаем с этими шкафами. Это, так сказать, наше средство производства. Потому поверье это нас как бы не касается. А вот тот, кому эта тайна не доверена, умирает быстро после того, как такой шкаф увидит.

Нехорошее лицо у Бочарова. И глаза нехорошие. Говорят, что существуют в природе черные бриллианты, так вот глаза у него именно такие: черные, холодные, сверкающие. Такими глазами хоть стекло режь. Сатана сатаной. От одного взгляда опрокинуться можно. Представила Настя, что попала клиентом к Бочарову в пыточную камеру на следствие. Передернуло ее. И тон Бочарова нехороший. Сказал одно, а слышится в словах угроза откровенная: "Пришла ты к нам на спецучасток с важной бумагой. Но не выйдешь отсюда. И бумаги не помогут. Так что бегай по лесам, прикидывайся диверсантшей, вынюхивай, ничего не вынюхаешь".

Улыбнулась Настя Бочарову улыбкой очаровательной.

НАСТЯ:

- Товарищ старший майор государственной безопасности, ваши поверья меня тоже не касаются. Я - посвященная. Я - такой же исполнитель, как и вы. Знаю, для чего шкафы предназначены. Сама с ними работала. Правда, не на вязании, а на исполнениях. И клиенты мне попадались такие, каких у вас на областных спецучастках не встретишь. А техника у нас везде стандартная: знаете, ложбинка там, где шея с черепом сходятся...

Настя рукой, как пистолетом, показывает, как надо в затылок стрелять: бац и готово. И дарит Бочарову еще одну улыбку лучезарную.

ЭПИЗОД 117.

Бочаров и Фриновский.

БОЧАРОВ, сокрушенно:

- Думал пугануть девочку так, чтобы отбить охоту в тайны НКВД вникать. Да не выгорело. Знаешь: один - ноль. В ее пользу. Такую не напугаешь. И не такая она наивная дурочка, как может показаться. Но ничего. Пусть по лесу бегает, пусть резвится. Вынюхать ей все равно ничего выйдет. Какие секреты она в лесу раскрыть может? А выхода отсюда ей нет. Когда дело провернем, мы с ней разберемся. Ух, разберемся!

ЭПИЗОД 118.

Маленькая совсем комната в бараке на спецучастке. Железная солдатская кровать, тумбочка, стул. Ночь. Настя просыпается. Долго смотрит в потолок. Потом в полной уверенности тихо шепчет: тут заговор.

ЭПИЗОД 120.

Раннее утро. В своей небольшой комнате Настя проверяет свое оружие и снаряжение, протирает пистолет и нож, раскладывает содержимое десантного ранца: две парашютные стропы, фонарь, отмычки, перчатки, порошок сбивать собак со следа.

Осень листопадная. Осень шелестящая. Выходит из главного корпуса. Навстречу Бочаров. Добр и ласков. Подобрел Бочаров. Может, противника достойного почувствовал. Улыбнулся Насте. Вопросов инструкция кремлевская задавать не велит, потому Бочаров задает самый общий.

БОЧАРОВ:

- Ну, как?

НАСТЯ улыбается:

- Все хорошо. Иду разведкой заниматься.

ЭПИЗОД 121.

Настя, крепко уставшая, исходившая все вдоль и поперек, сидит на пригорке. Никого вокруг. Позади нее, закрывая горизонт, огромный брошенный храм.

НАСТЯ тихо, сама себе:

- Ищи барбут! Он же - катран! Нет тут такого места... Нет...

И вдруг замирает с открытым ртом. И осторожно медленно поворачивает голову, не веря себе. Перед нею брошенный храм. Весь в лучах. Весь озарен. На самом видном месте. На самом высоком. На холме над Волгой. Прямо посредине спецучастка. Его за десятки километров с волжских пароходов видно. Его из леса видно. Над деревьями возвышается.

И тут же за кадром - как гимн открывателям - "Дунайские волны". Инструмент - рояль. Исполняет виртуоз, какого только можно сыскать. Денег на виртуоза не жалеть! Экономить на ком угодно, кроме него.

ЭПИЗОД 122.

Орешником, малинником ползет Настя к храму. Лицо и руки колючками исцарапала. Вот он. Красавец. Никого вокруг. И рядом с собором лет десять никого не было. Меж плитами гранитными - стебли травы буйствуют. Все дорожки вокруг заросли. Быстро природа свое берет, если человека рядом нет. На железные створки двери стальная полоса наложена. И заварено намертво. Давно заварено. Стальная полоса, как и обе створки двери, многолетней ржавчиной разъедены. Между ступеней давно пробились лозы диких роз и всю дверь оплели. К стенам не подступись: все заросло. Давно. Окна еще в Гражданскую перебиты. А рамы железные и решетки узорчатые остались. Это для колючих кустов вроде решеток садовых - все заплетено. Окна изнутри кирпичом заложены. Ставили собор на века. А потом пришли товарищи, изнутри заложили окна кирпичом - тоже на века. И дверь единственную заварили. А уж потом природа-мать все от основания до крыши розами дикими заплела. Как в сказке братьев Гримм. Лет десять, а то и пятнадцать никто тут не ходил. Трава не мята. Кусты не ломаны. Только не обманешь Настю. Она уже уверена, что внутри что-то есть. Не обманут Жар-птицу кусты неломанные, трава немятая. Не обманет ржавчина на двери. Все на первый взгляд запустением пахнет. Но не так все ясно, как с первого взгляда кажется.

НАСТЯ, сама себе, рассуждая:

- И почему же в храме клуб не устроили? Или спортивный зал?

Чуть погодя:

- У брошенных зданий окна кирпичом закладывают, чтобы не лазил кто ни попадя. Все так. Но тут можно было сил, цемента и кирпича не тратить: окна все равно решетками закрыты. Зачем же еще и кирпичом? И если окна кирпичом закладывать, так можно было методом тяп-ляп, вкривь и вкось. А тут окна заложены добротно. Зачем?

Настя у стены храма. Со стороны ее не видно. Тут непролазные дебри. Она без слов размышляет, как же Бочаров туда внутрь попадает? Жестом показывает сама себе: вон из тех бараков подземным ходом - и в храм!

Теперь так же без слов она размышляет о том, как же ей самой в храм замурованный пробраться? Проползла вокруг и прикинула. С северной стороны растительности под стеной меньше. Что-то вроде лужайки. Со всех сторон лужайка сиренью закрыта. Метрах в трех от земли подоконник шириной с вагонную полку, а вверх окно уходит. Надо разбежаться, метра два бежать по вертикальной стене и за решетку ухватиться. Потом - по решетке - как по лестнице вверх и вверх. Там, где окно кончается, узоров кирпичных кружево целое. По этим узорам добраться до угла. Вдоль всех крыш - карниз нависает. Как карниз обойти? Легко обойти. С крыши вокруг карниза водосточная труба изгибается. Труба проржавела. Но кронштейны, на которых она держалась, - на местах. Они еще лет двести торчать будут, пока не проржавеют. Так вот по кронштейнам - вокруг карниза. И на крышу. Скаты крыши ярусами идут. Там, где у нижнего яруса вершина, там подножье среднего, а где средний завершается, там начинается верхний. Только не соскользнуть. Только не провалиться сквозь крышу - балки и стропила прогнить могли. Только бы с земли кто голову вверх не задрал. Вот по этим крышам и подняться к самой колокольне. Колокольня в небеса вознесена. Но есть за что зацепиться. Узор по колокольне кирпичный и узкие высокие окна. Стекла тоже выбиты, но рамы и решетки остались. Снова по решеткам, как по лестницам. А уж у самого верха пробоина от небольшого артиллерийского снаряда. Это явно красные с той стороны Волги из Жигулей били. Если некуда стрельнуть, так в колокольню. Проломал снаряд стену, но не взорвался. Пробоина небольшая. Человеку не пролезть, разве что кошке. Но Настя у нас жирностью не отличается. Кроме того, у краев пробоины кирпичи могут быть расшатаны. Вынуть десяток кирпичей - может, и удастся втиснуться.

Тоже проблема: один кирпич из стены вырвешь и куда его? Вниз кидать, чтобы по крыше громыхнул?

ЭПИЗОД 123.

Весь этот путь Настя преодолевает. В современном фильме должно быть много действия. Вот возможность отличиться и компенсировать долгие нудные диалоги действием без слов. Тут и кронштейн вывалился из гнезда, и она чуть было не срывается. И еще много всякой всячины - режиссеру полный простор. Начало восхождения может быть по дереву. На последнем отрезке пути, на самой вершине она расшатывает кирпичи из пробоины в колокольне и осторожно укладывает их по гребню крыши, больше некуда. Один покатился и пр. и пр.

ЭПИЗОД 124.

Проходящий мимо чекист вскидывает голову и долго всматривается в колокольню. Там что-то прошелестело и громыхнуло. Не узрев ничего интересного, продолжает свой путь.

ЭПИЗОД 125.

Настя протискивается в пробоину и оказывается на винтовой лестнице. Два десятка ступеней вверх, и она - на площадке звонарей. Колокола давно сорваны. Тут все разбито. Место это давно освоено воронами. Ее появление означает переполох в птичьей колонии, и они все вдруг срываются с мест.

ЭПИЗОД 126.

Паровоз вталкивает в зону десяток вагонов. Вокруг - множество вертухаев с собаками. (Это изношенную рабсилу из Жигулей привезли на исполнение). С колокольни внезапно вырывается уйма ворон, и затевают настоящий скандал, они дико орут на всю округу. Все вертухаи оборачиваются и смотрят на колокольню.

ЭПИЗОД 127.

Вспугнув ворон, Настя затаилась так, чтобы ее не увидели с земли. Этот эпизод может быть украшен потрясающей панорамой: волжские просторы, утесы Жигулей, лесные дали, одним словом: утро нашей Родины.

Этот же эпизод хорош и тем, что сверху можно показать еще раз весь спецучасток, особенно важно, что тут есть место для массовых расстрелов, станция железнодорожная и эшелон с приговоренными, которых на заре предстоит перестрелять.

А у зрителя нет уверенности - засекли ее или нет: то кирпич по крыше грохотал, то вороны вдруг разорались.

ЭПИЗОД 128.

По каменной винтовой лестнице Настя спускается ниже. Чем дальше идет, тем больше обломков кирпичной стены на ее пути. А основание лестницы полностью завалено битым кирпичом и щебнем. Давным-давно обломки кирпичной стены валились с самого верха и завалили вход, т.е. из храма на колокольню хода нет. Но и Насте с этой винтовой лестницы в храм не попасть. Есть только вход на балкон, на котором раньше пели певчие. Туда она и пробирается. Отсюда осматривает зал. Тут полное запустение и разгром, кучи щебня, упавшие стропила и балки. Но середина зала расчищена. Тут расставлены стулья, столы, на столах массивные серебряные церковные подсвечники. На месте алтаря - подобие сцены.

В одном из углов выход из подземного хода - нечто вроде штольни, крепление - бревнами.

После того, как дверь на лестницу завалило, тут на балконе никого не было. Все в пыли. Везде, где Настя ступила - следы. Никто ее тут на темном балконе не достанет, никто не увидит. Тут она и затаилась. К вечеру пришли слуги в зал, свечек зажгли во множестве, фонари цветные включили. Ближе к ночи наполнился зал людьми. Только бы Насте не чихнуть от пыли. И сердечко стучит: много часов по церковным стенкам она как муравей карабкалась, неужели никто не заметил? Одному стоило заметить и...

ЭПИЗОД 129.

Тайное чекистское блудилище внутри брошенной церкви.

Грянули бубны мелодию удалую, взвыли скрипки:

Ах, огурчики мои,

Помидор-чи-ки,

Сталин Кирова убил

В коридор-чи-ке.

Молодая женщина в коротком платье, явно профессиональная танцовщица, кружится на возвышении. Кажется, что ног не переставляет. И не уводит ее в сторону. Разлетелась юбка в кружении в одну плоскость, обнажив худые стройные ноги в черных чулках. Какой оркестр у Бочарова! Какой оркестр! Человек десять всего. Скрипки, бубны, балалайки да гитары. А оркестр вдруг плавно перешел на другую мелодию, и грянул такой канкан, какой бывает только на разложившемся Западе. И пошли шесть девок ноги в небо подкидывать. Наполняется зал гостями. Струйки дыма папиросного к потолку поплыли. Шум, гам, веселье. Официанты водку разливают. Гости в зал из-под земли выходят.

Настя с балкона веселье наблюдает. Без слов она выражает понимание того, что стены тут непробиваемой толщины. Глушат они звуки, и не летят те звуки далеко.

Место для тайного блудилища изумительное. Простор для танцев. И для игорных столов. И уединиться есть куда с хохочущими девками. (И это надо показать, как уединяются вместе, а возвращаются врозь. Это может быть более выразительным, чем голый половой акт. Тут женщина выходит из боковой комнаты, поправляет чулки и юбку, осматривает себя в зеркале, подкрашивает губы, поправляет прическу и вновь включается в общее веселье). Посреди зала - большая игра. Звенят червонцы. Николаевские. Александровские. Ленинские. И деньги шелестят. Пачками. Наши родные синенькие с пролетарием и красноармейцем. И не наши - зелененькие с достопримечательностями Вашингтона и мудрыми президентами. Идет игра, и девки пляшут, и скрипки плачут, и дым коромыслом. Пир во время чумы. Радуются люди. Жить спешат. И наслаждаться. Девки канкан в пятый раз исполняют. Ай, хорошо. Настя на балконе за колонной. Все видно. Все слышно. Акустика в храме такая, что звуки снизу вверх летят, усиливаясь, не искажаясь. Все крамольные разговоры так слышны, словно Настя рядом с Бочаровым за столом сидит, карты тасует. Только не хочет Настя слушать разговоров крамольных. Настя в музыке вся. Растревожила музыка душу. Ах, монашенка, какая жизнь мимо тебя плывет. Какая игра. Вот бы Насте спуститься. Она бы им показала канкан. В другом свете Настя Бочарова увидела. А ведь красавец. Черный цыган, кудри смоляные, глазом косит злым и диким. Жеребец, почище Холованова. Девки так и вьются перед ним. И перед гостями его. Тоже мужчины в красе. Все молоденькие, все сталинские выдвиженцы.

Трудно от музыки отвлекаться. Но отвлекается Настя, ловит разговор:

- Хорошо у тебя, Саша Бочаров.

БОЧАРОВ:

- Хорошо будет 7 ноября. Вот тогда повеселимся. Под симфонический оркестр канкан плясать будем.

Сидит Настя в укрытии и вдруг озаряет догадка ее.

НАСТЯ, сама себе, расуждая:

- Если Бочаров может устраивать тут оргии, если тут он может говорить, о чем хочет, проигрывать и выигрывать большие деньги, значит, он считает это место своим укрытием, своим безопасным и защищенным местом. Следовательно... Следовательно, и самые важные вещи и документы он может хранить именно тут.

(Весь этот эпизод может стать украшением фильма. Много в мире хороших фильмов. И актеры замечательные, и трюки бесподобные. Но есть один сегмент кинематографии, в котором никому в мире с советским кино тягаться не выйдет. И это - сцены блатного веселья.

"Путевка в жизнь", на воровской малине Михаил Жаров исполняет "Гоп-тилибирибумбрия..."

"По ту сторону", в бандитском эшелоне Сергей Филиппов выдает: "Я тебя поставлю к стенке"... Потом вся страна напевала эту песенку и приплясывала.

Черно-белый "Иван Грозный", и вдруг цветная кроваво-красная вставка. Дьявольское веселье опричников (а это - те же бандюки, организованная преступная группировка). И бесподобная песня "Топорами приколачивай".

Голливуд, обрядив Шварценегера в московского мента, не устоял, показав во всей красе русский блатной кабак. У них такого нет!

Так вот: весь талант, вся фантазия и половина бюджета - в один эпизод! Денег не жалеть!)

ЭПИЗОД 130.

Отгремела музыка в четыре ночи. Потушили свечи. Выключили фонари.

Одна Настя в церкви. Со свода овального лик на нее. И огромные страшные глаза.

Прямо в душу смотрят. Обвязала Настя колонну каменную парашютной стропой и, как тутовый шелкопряд по паутинке, с балкона в зал спустилась. Осмотрелась. Огромная церковь... Где самое видное место? Тут алтарь был. Нет тут ничего. А если рядом? Рядом комната небольшая. Вся щебнем завалена. Ударил когда-то снаряд, стену не проломил, но внутри обрушилось многое. Никто тут не расчищал. Так все и лежит. Под кучами щебня угол огромного ржавого сейфа.

В этом сейфе явно церковные - ценности хранили. Посветила Настя фонариком. Ржавый сейф. На боку лежит. С самой революции. Заперт.

НАСТЯ, сейфу:

- И почему же ты заперт? Да потому, что заперли тебя владельцы, ключи забрали и сбежали во время революции. Могло быть такое? Такое быть могло. Но только красные товарищи, обнаружив тебя опрокинутым и запертым, мимо тебя красавца не прошли бы. Уж они бы к тебе в душу влезли бы. И лежал бы ты тут с проломанными боками. Если и можно представить, что за многие годы никто тебя не пытался взломать, то уж Бочаров бы тебя, товарищ сейф, стороной не обошел бы. Следовательно, если тебя не взломали, значит, у Бочарова ключик есть. И если ты заперт, значит, Бочаровым заперт. Найти старинный сейф Путиловского завода с комплектом ключей и бросить картинно под груды щебня Бочаров вполне мог. Лучшего тайника не придумать. В церковь эту доступ имеют только Бочаров и его друзья, но только с его разрешения. Постороннему в церковь не забраться. А если и заберется, вряд ли внимание обратит на ржавый сейф, который на виду у всех опрокинутый лежит. А если и обратит внимание, так не откроет. Так что давай-ка, товарищ сейф с тобой познакомимся. И на "ты" перейдем. Я человек простой. Меня Настей зовут...

Осматривает внимательно. Весь ржавый, а скважина замочная совсем не ржавая. Скважина чистая. Скважина маслом ружейным смазана. Даже запах чувствуется. Краешки скважины блестящие. Частенько ключ в этом отверстии бывает. И массивные стальные петли, на которых дверь сейфа сидит, смазаны. В пазах чуть-чуть пыль налипла. Туда налипла, где подтеки масла.

НАСТЯ:

- Все ясно: в сейфе Бочаров что-то важное держит. И это никак с его официальной деятельностью не связано. Официальные секреты в официальных кабинетах, в официальных сейфах хранятся.

Настя надевает перчатки, достает отмычки. (Они выполнены профессионально. Ее же не воровская шобла к операции готовила). Ключом-подборником Настя в дырочке крутит, гвоздиками, шпильками. Не поддается. Поздно в октябре рассветает. Темно в церкви, потому как окна замурованы. Только полоса света по полу. Это лучик через пролом в крыше забрался. Это полдень.

Потом пропадает луч. А она все вертит и крутит.

Понимает Настя, что долго с сейфом уже работает, но не открыть его. Не открыть. И знает, знает не логикой, а чувством женским, что именно это и есть тот самый сейф, что именно в нем содержится то, что ей надо, что Холованову надо, что надо товарищу Сталину...

Медведь. Страшный и неприступный. А тоже ведь жалко. Обняла Настя огромный ржавый железный сейф:

НАСТЯ:

- Медведюшка ты мой! Люблю тебя. Люблю тебя железного. Люблю тебя несуразного. Жизнь моя в тебе, проклятый. И черт с тобой, и с твоим содержимым. Храни для себя. Храни, жадина железная. Я тебя просто так люблю. И до самой смерти любить буду. И если выживу, приеду сюда и заберу навсегда к себе. Вычищу тебя и покрашу. И любить буду. И сейчас люблю. Люблю, как Сталина. Люблю, как...

Хотела Настя сказать, но не сказала, кого любит. Просто вспомнила большого человека. Человека в красной шелковой рубахе. Вышел он тогда перед народом огромный, как сейф Путиловского завода.

Отвернулась Настя от сейфа. Спиной к нему прижалась. Сидит и самой себя жалко. Почему счастья в жизни нет? Если вспомнить все плохое, что с нею случилось, то хоть плачь. Вот она и плачет. Второй в жизни раз. Много в душе накопилось. Жизнь несуразная. Сидит Настя, слезы по щекам грязной рукой мажет. Никому не нужна, никем не любима. Былинка-пустоцвет.

... Не вошел тогда большой человек на помост, но взлетел. А она стояла в стороне и все ждала, когда позовет: "Настюха, ну-ка покажись народу". Он тогда был таким красивым. Так его все любили. А она - больше всех. Больше, чем все они вместе.

... Он позвал ее к народу. А она не к народу, она к нему летела. Цех литейный с ума сходил, ее увидев. А все потому, что она в тот момент вся изнутри светилась. Даже искорки с нее сыпались. Она любовью светилась. Любовью искрилась.

Обняла Настя сейф неприступный, как любовь свою неразделенную.

НАСТЯ:

- Медведюшка мой. Люблю тебя. И ничего от тебя не жду. Ни на что не надеюсь. Дурак ты железный.

И кулаком его.

Так иногда тоже любовь выражается. Кулаком. Чтобы любимому существу больно было. И еще есть выражение любви. Высшее. Уйти от существа любимого. Навсегда. Бросить. Порвать. Чтобы всю жизнь потом вспоминать. С горечью и болью. Уходить, решила уходить.

НАСТЯ:

- Прощай. Я ухожу.

Потянула отмычку на себя. Не выходит.

Влево-вправо. А внутри сейфа - щелк.

ЭПИЗОД 131.

Щелкнуло внутри сейфа. Не поверила Жар-птица. Ей и не хотелось, чтобы он открылся. Она знала, что не откроется. Уже и не старалась открыть. Поняла, что невозможно. Смирилась... А он... А он щелкнул. Теперь только ручку повернуть.

Схватила за ручку и тут же бросила, вроде тронула железяку раскаленную.

Сообразила: на боку сейф, поверни ручку, дверь сама и отвалится, как полка откидная в вагоне. А в двери, если не тонна, так полтонны. Прихлопнет ее дверь, как муху. И будет грохоту на всю округу. Как же его открыть без грохота? Тот, кто этот сейф открывает, как-то же исхитряется. Рядом шпалы сухие навалены в кучах щебня. Щебень понятно откуда: давным-давно снаряд об стену грохнул, обломки внутрь церкви летели. А кто сюда в церковь шпалы притащил? Зачем? Неспроста они тут. Подложила Настя две шпалы под дверь сейфа. Повернула ручку. С глухим стоном отвалилась дверь, но немного: уперлась в шпалы. Теперь шпалы понемногу оттаскивать. Также понемногу дверь раскрывается...

Забит сейф. Забит папками. А еще тут коллекция русских боевых орденов. Офицерский Георгий. Второй степени. Еще офицерский Георгий, только не с Георгием, разящим змея, а с ореликом. Владимир с мечами, с мечами по центру. Владимир с мечами, но мечи на верхнем луче. И еще Владимир, без мечей - просто золотой крест под красной эмалью. Станислав с короной. Еще Станислав, но без короны, с мечами. Анна на шею. С мечами. Анна на шею без мечей. Анна первой степени на ленте, Анна - на грудь. Александр Невский в бриллиантах. Тут и солдатские кресты. Серебро и золото. Совсем Настя забыла, где она и зачем.

НАСТЯ, рассматривая ордена:

- Это сколько же русских офицеров надо было перестрелять, чтобы такую коллекцию собрать? Это же сокровище. А я Али Баба в пещере сокровищ.

И тут же:

- Ей, Али Баба, про сорок разбойников не забывай!

Лежит сейф на боку, потому полки в нем не полками служат, а разделительными стеночками. Вот оно, то самое, что она искала, - стальной портфель с острыми углами. Это "Контроль-блок". Это ключ ко всем системам связи Советского Союза. Тяжеленный портфелище. На боку под ручкой - простая совсем застежка. Даже обидно, что несерьезная застежечка. Для того только и прилажена, чтобы створки не раскрывались. Положила Жар-птица стальной портфель на пол, расстегнула застежку и подняла крышку.

Внутри бархат черный. Точно как в футляре для бриллиантового ожерелья. Вместо бриллиантового ожерелья - две никелированные стальные пластины со множеством дырочек. Между пластин невероятное переплетение золотых проволочек и всяких деталек: смесь электротехники и ювелирного искусства. Стальные пластины явно предназначены для того, чтобы ни при каких ситуациях внутренность электротехническая не была бы повреждена. Даже на вид, несмотря на всю ювелирную тонкость внутреннего устройства, штука кажется несокрушимой и непробиваемой.

"Контроль-блок" - в портфель стальной, портфель - в мешок.

Что тут еще у Бочарова? Еще папки. Папки запечатаны в большие конверты грубой серой бумаги. На конвертах печати. На одном конверте надпись: "Гуталин" и смешной портрет товарища Сталина с длинными усами, как у таракана. "Гуталина" - в мешок.

Остальные папки: "Ежов", "Фриновский", "Молотов", "Берман". Это не интересно. Одна толстая папка "Холованов".

Срывает Настя печати с пакета, разворачивает папку, читает жадно. Дракон по свету летает. Там самолет заправляли. Тут самолет ремонтировали. Там он в гостях был, тут - на концерте. И соревнований у него вереница. И девки вокруг него, и девки. Гирляндами. Гроздьями. И фотографии в папочках. Холованов на отдыхе... Холованов в кругу... Холованов в Ялте. Холованов в Сухуми. Холованов в "Метрополе". (Тут неплохо и чисто сексуальные снимочки добавить. Скрытой камерой чекисты фиксировали человека, похожего на Холованова).

Голоса.

Прокололо ее, пронизало. Где это она? Огляделась. Она в церкви. Отчего с фонарем сидит? Оттого, что день кончился, и сумерки спустились. Увлеклась. День ушел. Пришла ночь. А ночью тут в церкви опять пляски до утра. Открывают дверь. Идут. Настя дверь сейфа закрыть решила. Чтоб в глаза дверка открытая не бросалась. Не получается. И ладно. И сойдет. И между колонн - тенью. Тенью. К стропе. А они уже тут. А они уже зажигают свечи. По стропе - вверх она. Вверх. А зал все светлей. Внизу от свечек растаял мрак, а на хорах, под куполом - тьма. И туда, во тьму, Настя по стропе, как паучок расторопный по паутинке, взбирается. Скользнула на балкон, стропу вздернула. Затаилась. Не увидели ли ее? Не услышали ли? Нет. Люди в полумраке своим заняты. Столы накрывают.

Тогда по лестнице - на вершину колокольни, через пролом - на кирпичные узоры, осторожно по ним вниз на крышу, а там уже совсем просто.

Пролеском Жар-птица неслышно бежит, как лиса, курочку укравшая.

ЭПИЗОД 132.

Холуй из тайного блудилища проходит чуть дальше от столов, и вдруг сейф поразил видом своим распахнутым. Холуй воровато оглядывается, тянет руку к орденам и рассыпанной порнухе. За его спиной появляется другой, за ним третий.

ПЕРВЫЙ:

- Столько лет мимо ходили. Думали, раз на виду лежит, раз ржавый, значит пустой. А он чем-то набит. Картинки завлекательные. Тут и ордена старинные!!

ВТОРОЙ:

- Стой! Не трогай! Если сейф кто-то открыл, значит, кто-то тут есть. Если открыл и ничего не взял, значит, есть на то причина. Что, ему орденов красивых не надо? Я думаю, что это коллекция товарища Бочарова. А к нему кто-то залез. Если хотим живыми остаться, один нам выход - к Бочарову бежать и рассказать, что увидели распахнутый сейф. Не наша это работа, и вина не наша. К нему мы не прикасались, ни единого крестика оттуда не взяли, и вообще ничего не видели, ничего не слышали и никогда никому ничего не расскажем.

ЭПИЗОД 133.

Из зарослей сиреневых видит Жар-птица, нутром чувствует: тихая паника на спецучастке НКВД. Еще никто не стреляет, еще никто в горн не трубит, никто в колокола не бьет. Но тревога.

Ночь на спецучасток НКВД ложится, паника нарастает. Куда же папку с делом на товарища Сталина девать? Достает из мешка нечто вроде куска брезента прорезиненного. Тщательно заворачивает, укладывает в мешок.

ЭПИЗОД 134.

Огромен спецучасток. Все у них тут. Даже станция железнодорожная. Вся прожекторным светом залита. Завтра исполнение на спецучастке НКВД. Потому сегодня эшелон телячьих вагонов в зону загнали... Паровоз и семь товарных вагонов. От прожекторов свет слепящий, почти синий. Патрули с собаками вокруг. Только все внимание - на вагоны. Сюда, на станцию, паника пока не докатилась. Вышла Настя на рельсы и спокойно к паровозу идет. Глупо, но что еще придумаешь. Внимание охраны на вагоны, а не на паровоз; на кусты, что вокруг вагонов, а не на открытое полотно железнодорожное. А ей всего две минуты до паровоза дойти. Дошла спокойно. Поднялась по лесенке в кабину. Мешок тяжеленный - на пол. Пистолетным затвором клацнула.

НАСТЯ:

- Именем товарища Сталина...

А их трое. Один с лопатой. Второй с ключом разводным. Третий без лопаты и без ключа. Но лапы как клешни. Возьмет клешнями и выбросит из паровоза. И тесно в кабине. Настя с пистолетом, а они как бы вокруг нее. Хорошо именем товарища Сталина прикрыться. Только мало ли таких по России шастает, чужим именем прикрывается.

НАСТЯ:

- Именем товарища Сталина... Приказываю! Не орать. Не шуметь. Пары поднимать. Сейчас едем. Куда едем? Вперед едем. Только трепыхнитесь, перестреляю к чертовой матери.

Нехотя, лениво зачерпнул кочегар уголька и в топку бросил.

НАСТЯ:

- Больше, гад, бери. Копай глубже, кидай дальше! Дальше кидай. А то башку запломбирую.

Еще угля в топку влетело. И еще. А третий, главный самый, с лапами-клешнями улыбается. Недоброй улыбкой.

МАШИНИСТ:

- А пистолет у тебя настоящий? -

И лапы-клешни к пистолету потянул. И нельзя Насте пока стрелять. Нельзя. Пока паровоз стоит. Пока... Но что делать? Нажала легонько на спуск, пистолет и грохнул. Прожгло плечо главному. Не в грудь Жар-птица ему, чтоб не до смерти.

Бросило главного в сторону, осел он и вывалился из будки.

НАСТЯ:

- Вперед!

Бросил второй дядя ключ, ухватил за рычаги, потянул какие следует, дал пару в цилиндры. Провернуло колеса. Дернуло поезд. Лязгнули буфера, и покатился лязг от первого вагона к последнему. Выдохнул паровоз со свистом тонну пара и снова вроде вздохнул, и выдохнул с шумом. Снова дернуло состав, и снова покатился лязг к концу поезда. Медленно-медленно тронулся поезд. В будку паровозную морда красная заглядывает. Сам на земле. Только морду видно да штык. На уровне Настиных ног морда. Но ухватился за поручни и все выше взбирается:

ВЕРТУХАЙ:

- Куды? Куды! Тудыть твою!

Настя, не глядя на него, не целясь, контроля над кочегаром и машинистом не теряя, поднимает "Люгер" и нажимает на спуск. Грохнул выстрел. Помощник машиниста с кочегаром мигом сообразили, что тут не шутят: пошла лопата мелькать, летит уголек в топку. Выдохи паровозные чаще и чаще. Ух-ух, и снова ух-ух. Потом ух-ух-ух. Скорости все больше. Прет паровоз. За паровозным тендером - вагон. Не простой, а с тормозной площадкой. На тормозной площадке охрана. И с тормозной площадки еще одна морда красная через тендер угольный выглянула: куда это мы вне расписания катим, и что за стрельба? Глянула морда и скрылась. Только штык торчит. Ждет Настя на угольной куче. Выглянула морда. А она - бабах. Скрылась морда. А винтовка со штыком грохнулась и вылетела в черную ночь. Но ведь не один же он там. Двое должно быть. Швырнула Жар-птица туда кусок угля. Вскочила сама на груду угля и туда в площадку тормозную два раза: бабах, бабах. А над нею лопата свистит. Отскочила Настя с того места, на котором стояла, скользнула и падает. И в падении "Люгер" наводит и стреляет. В страшного дядьку с лопатой. Со всех сторон - стрельба. Впереди - ворота, колючей проволокой оплетенные. Вышка сторожевая. Вертухаи стреляют по паровозу: не было разрешения его со спецучастка выпускать. Навалился на нее кочегар. У самого кровь горлом. Вырвалась Жар-птица из-под убитого кочегара. Она ему в лицо одну пулю всадила, а в спине у него десяток пробоин.

Тут и врубился паровоз в ворота. Если бы успела Настя встать, то при ударе понесла бы ее инерция вперед и бросило бы на рычаги, трубки, манометры; на топку распахнутую. Но не успела Настя встать, и потому в момент удара подбросило ее на угле, потеряла она сознание на мгновение, не слышала потому ни грохота, ни скрежета. Открыла Жар-птица глаза: вроде как в новом мире. Всю обстановку заново оценить надо. Она ее сразу всю ухватила, не успев даже словами выразить. Стучит паровоз по рельсам, значит, проломал ворота, сам при этом с рельсов не сошел. Скрежещет что-то. Это обломки ворот и обрывки колючей проволоки по земле волочатся. Жива она. Тоже понятно. Она с кучи угля по охранникам на тормозной площадке стреляла. Кочегар в это время на нее лопатой замахнулся. И убил бы. Но выстрелила Настя ему в лицо, и в это же время охранники у ворот всю будку паровозную пулями изрешетили, заодно изрешетили помощника машиниста и кочегара. Кочегар упал на нее, прикрыв от пуль. Темнота. В темноту поезд несет. Во мрак. Это тоже понятно: обломки ворот разбили прожектор и фонари паровозные. Только топка внутренность кабины паровозной белым светом освещает.

Одна. В кабине паровозной. Взбесился паровоз. Выдыхает энергично, как спринтер на дистанции. За какой рычаг тянуть? За этот? Страшные рычаги: потянешь не тот, взорвется котел. Стрелки и так все зашкалило. И скорость выше и выше. И ритм колесный, точно как танец смерти у людоедов племени тумбу-юмбу.

Прет эшелон во мрак и вроде качается слегка. И вроде рев прибоя Настя слышит.

Все сильнее поезд качает. Даже в паровозе качание ощутимо. Из стороны - в сторону. Из стороны - в сторону. И рев: ухх. Влево понесло: ухх. Вправо: ухх.

ЭПИЗОД 135.

Все, сколько есть людей в вагоне товарном, разбегаются и валятся на стенку: ухх. Разбегаются и валятся на другую: ухх. И песню орут: "Мы умрем!" Припев у нее: ухх!! Ритм этот подхватывают в других вагонах. Поначалу толчки влево-вправо никак на вагоны не действуют. Они - людишки тощие, немощные, а вагоны многотонные. Но упорству человечьему покоряются даже и они. И паровозы. Понемногу начинают вагоны раскачиваться. Вправо. Влево. Вправо: ухх! Влево: ухх! Чем больше скорости, тем лучше.

ЭПИЗОД 136.

Конвою, ритм уловив, лучше прыгать с тормозных площадок. Один бросат винтовку в темноту и раздирающим душу воплем прыгает следом. За ним сигает другой. (Тут каскадерам представляю возможность отличиться, а режиссеру дарю возможность порадовать публику). Пафос самоубийственного освобождения по закрытым вагонам как по бикфордову шнуру прокатился. И по эшелону песню орут: "Мы умрем!" И во всех вагонах бросаются на стены в едином порыве, в едином ритме. Перед смертью к человеку освобождение приходит. Остается человеку несколько минут жить, но понимает, что мертв уже, что от смерти не увернуться, и вот она сейчас... Вот именно в этот момент человек становится свободным. Он бояться перестает. Нечего ему больше бояться! Стонет эшелон, стонет, раскачивается: вправо, влево, вправо, влево... Ухх, ухх, ухх... Свобода ликует по запертым вагонам. Люди и бросаются от стены на стену в веселье самоубийственном, в восторге предсмертном. Нарастает ритм, как пляс шамана. Все чаще, все чаще. И конвоиры на крышах вагонных больше не стреляют в Настю. Не до нее. Тем, кто на тормозных площадках остался, хоть прыгать не высоко. А тем, кто на крыши забрался, каково им?

А Насте хорошо. Она тоже в самоубийственном ритме. Ей тоже весело. И она на тендере паровозном гарцует как Валькирия на поле брани, забыв о том, что можно спрыгнуть. У тех, в вагонах, выхода нет. Двери - в замках, окна - в решетках. А у нее есть возможность прыгать. Только из ритма выходить не хочется: ухх! ухх! Вправо. Влево. Вправо. Влево. Вдруг мысль: а почему же я не прыгаю, если возможность есть? По ступенькам - вниз. И уже локомотив раскачивается в общем ритме. Не с такой амплитудой, как вагоны, но скоро и он буду качаться, как они.

Мешок за плечи, руками за, голову - и вниз под откос.

И острые камни, и "Люгер" на боку, и "Контроль-блок" за спиной, и ветки злых деревьев, и свист ветра - все обрушивается на нее сразу. Парашютистка-десантница, самбистка, знает она, что скрутиться надо мячиком, сгруппироваться. Борцы про это положение говорят: чтобы ничего не торчало. Так Жар-птица и поступила. Летит в темноту, комочком сжавшись. И сразу рот кровью горячей переполнило. И катится Настя под откос, и видит черный страшный поезд над собою. Гремит поезд сталью и людскими воплями. И не понять, летит одна под откос, кувыркаясь, или вместе с нею летит локомотив с вагонами, с орущими людьми... Не понять.

ЭПИЗОД 137.

Лежит Настя лицом вниз. Вся до последней клеточки соткана из боли, вся переполнена радостным ожиданием освобождающей смерти. Вот сейчас смерть подойдет, едва коснувшись, поцелует, улыбнется ей Настя тихой улыбкой. И заберет ее смерть с собой.

Это сладостное ожидание ей знакомо: парашют хлопнул над головой и тут - земля. И ждешь... (Тут повторить или даже развернуть эпизод ее приземления на авиационном параде. Тогда мы не видели жуткого приземления, не поняли, какая из двух разбилась. А тут - со всей мощью показать смерть Катьки и почти в тот же момент приземление Насти. С дикими ушибами. Можно все это черно-белым.)

Страшно возвращалась жизнь в ее тело. Лучше бы не возвращалась. Гудит голова колокольным набатом, чугунные молоты дробят позвоночник. Она шевельнула рукой и вскрикнула. Она прокляла жизнь, в которую злая судьба возвращает ее. И решила никогда не жалеть жизни. Ни своей, ни чужой. И встретить смерть кроткой улыбкой, когда бы ни выпала ей смерть, сейчас или потом, какой бы ни выпала ей смерть: в собачьих зубах или в опилках расстрельного подвала.

Лучше бы, скорее. Лучше бы прямо сейчас. Но смерть гуляет близко, Настю не замечая. Где-то рядом летел вверх колесами поезд. Вот там сейчас пирует смерть. Где-то рядом рыщут чекисты с собаками, добивая тех, кто выбрался из-под разбитых вагонов. Но ищут они Настю. Даже не ее, а "Контроль-блок". Им не дано знать, зачем. Им приказали. Им приказал Бочаров.

Тихо совсем Настя позвала смерть. Ответила смерть лаем своры чекистских псов. Ответила прямо с насыпи. Но не подошла.

ЭПИЗОД 138.

Свиреп и страшен старший майор государственной безопасности Бочаров. Если бы на нее у него шерсть была, так стояла бы та шерсть сейчас дыбом. И взгляд его не прям, а вроде чуть скошен, вроде он себе все за спину смотрит, вроде без лая и без рева вцепится сейчас зубами в глотку кому-то невидимому за своей спиной. Та самая в нем неподвижность, которая у собак бывает в самый последний момент перед яростным броском.

ПЕРВЫЙ ЧЕКИСТ докладывает Бочарову:

- Машинист паровоза ранен, но жив. Сообщил: залезла в паровоз девка в штанах с пистолетом, стреляла, падла, в кого ни попадя. Взбесилась. Глаза, что у ведьмы.

ЭПИЗОД 139.

Не знает она, сколько времени лежала не шевелясь. Может, минуту. Может, час. Может, день. Мозг ее работает ясно и четко. Как всегда. Но времени не замечает. Время просто не существует. Точнее, Настя существует вне времени. Нельзя сказать, что она живет. Не живет, а блуждает между болью и вечностью. Ясно ей, почему смерть к ней не подходит: от каменной насыпи ее отбросило к лесному озеру, и тело лежит не на острых сухих камнях, а в мягкой холодной влаге. Протянула руку, опустила ладонь в чистую воду. Зачерпнула воды. Плеснула в лицо. Еще. Подтянулась к воде. Опустила лицо в воду. Подняла голову. Где же "Контроль-блок"? Вот он. За спиной. В мешке. Не поломался? Разве такая штука ломается? Такую железяку хоть с самолета бросай. А может, он ей жизнь спас, как броневой плитой спину прикрыв.

ЭПИЗОД 140.

ВТОРОЙ ЧЕКИСТ Бочарову:

- Поезд, проломив ворота, прошел девять километров и сошел с рельсов. Причина катастрофы непонятна. Железнодорожное полотно в районе катастрофы повреждено, но не это причина катастрофы: не оттого крушение поезда, что путь поврежден, а путь поврежден оттого, что поезд переворачивался и под откос летел. Поврежденный путь - не причина катастрофы, а следствие. Причину катастрофы пока выяснить не удалось. Из-под обломков извлечено сто тридцать два обезображенных трупа.

БОЧАРОВ:

- Нет ли женского трупа?

ЧЕКИСТ:

- Нет, женского нет. Но работы продолжаются. Под обломками явно есть еще трупы. Девятнадцать раненых найдены в районе катастрофы и добиты. Есть предположение, что не менее сорока заключенных с легкими ранениями и ушибами сумели уйти в разные стороны. Поиск и преследование организованы.

БОЧАРОВ:

- Куйбышевскому управлению НКВД - боевая тревога. На дорогах поставить засады и кордоны. И во всех деревнях. На всех станциях и пристанях. Оповестить все почтовые отделения, телеграфные и телефонные станции.

ЭПИЗОД 141.

Настя пытается встать. Не вышло. Ползет. Сползла в воду. Обожгла октябрьская вода, как крапива. Но тренирована Настя. Легче в воде. Ледяной компресс. Поплыла. Нырнула, чтоб и голове легче. Вынырнула. Мелкое озеро. По грудь, по шею. Иногда ил под ногами, иногда коряги. Камыш по берегам. По насыпи цепь идет. Прочесывают. Опять с собаками. Большой черный пес остановился там, где она совсем недавно была. Принюхался. Пошел было вперед. Остановился. Огляделся. Вернулся. Еще принюхался. Побежал пес дальше.

ЭПИЗОД 142.

Бочаров один в храме у своего раскрытого сейфа. Натягивает резиновые перчатки. Сейф вскрыт. Не взломан, но вскрыт. Чисто вскрыт. Профессионализм за гранью вероятного. Из распахнутого нутра рассыпались ордена, папки, бумаги, снимки. Бочаров с лупой осматривает место преступления как положено заправскому сыщику. Раскрывает сумку с комплектом инструментов и приборов для снятия отпечатков. Но их не находит. Особым рычагом поднимает дверку сейфа и запирает его своим ключом на цепочке.

Появляется Фриновский.

ФРИНОВСКИЙ, встревожено:

- Что у тебя тут случилось?

БОЧАРОВ:

- Случилось худшее. Я украл у Гуталина агрегат, который является ключом ко всем системам правительственной связи страны, а он этот агрегат украл у меня.

ФРИНОВСКИЙ, еще более встревоженный:

- Гуталин был тут?

БОЧАРОВ:

- Да нет же. Не сам он воровал. Кого-то прислал. Агрегат я в этом сейфе держал. Тут у меня и коллекция орденов старинных. Не равнодушен. Кто-то это место вычислил, сюда залез и сейф вскрыл. Много на своем веку вскрытых и взломанных сейфов видел, а такой чистой работы не встречал. Нет сейчас в Союзе такого мастера. Голову на отгрыз: за последние десять-пятнадцать лет так чисто медведя никто в Союзе не вскрывал. Понятно, это не Жар-птица работала. Работал профессионал самого крупного калибра. Но откуда он взялся? Медвежатников старой классической школы всех извели, вымерли они, как динозавры. Точнее - истребили их, как волков в Германии, как горностаев на Руси. В будущем они снова возродятся. Но на данный момент, на октябрь 1938 года, их пусть временно, но извели. Похоже, вынырнул великий медвежатник из прошлого, ковырнул сейф и снова в прошлое ушел.

ФРИНОВСКИЙ:

- Гуталин сам урка. Тифлисское казначейство с партнерами курочил. Вся Европа восторгом исходила, когда товарищ Сталин банки грабил. Гуталин к мастерству вскрытия сейфов явно неравнодушен. Может, где-то держал Гуталин медвежатника высшего класса для такого случая?

БОЧАРОВ:

- А как тот медвежатник на спецучасток пролез? И куда девался?

ФРИНОВСКИЙ:

- Был когда-то на Руси легендарный Севастьян, так нет его давно. Пропал еще в Гражданскую. Вот только Севастьян один так и смог бы сработать. Больше некому.

БОЧАРОВ:

- Странный Севастьян, однако. У меня тут коллекция. Ничего не тронуто. Севастьян хоть немного бы себе в карман прихватил... И еще вопрос: а как он сюда попал. Двери тут железные. Заварены железными листами. На окнах железные решетки, кроме того окна изнутри заложены кирпичом. Пройти сюда можно только подземным ходом, а ход - из моего кабинета. Кабинет запирается. У входа часовой. Все двери и окна не тронуты.

ФРИНОВСКИЙ:

- Все это как-то связано со сталинской девкой. Видимо, она провела сюда медвежатника, он сейф вскрыл, сам пропал, а тот агрегат ей отдал.. Что делать будем?

БОЧАРОВ:

- Она может под обломками разбитого поезда лежать. Могла сгореть. А могла и спрыгнуть. Причем могла спрыгнуть сразу после того, как локомотив проломил ворота спецучастка. Она могла уйти далеко, могла захватить коня, велосипед, машину, могла выйти на другую магистраль и прыгнуть на проходящий поезд. Кроме того, она все-таки диверсант, одежда и обувь пропитаны составом "ТК". Человек запаха "ТК" не улавливает, а собаке этот запах вроде молотком в нос.

ФРИНОВСКИЙ:

- В разбившемся поезде уцелели заключенные. Те, кто уцелел, разбегаются. Они могут в округе воровать продовольствие, одежду, лошадей, машины, оружие, нападать на людей. Сейчас посыплются доклады из районов, поди разберись, куда силы бросать.

БОЧАРОВ:

- Куда она может пойти? Может на восток. Откуда-то с Урала может вызвать самолет, и ее заберут. Может пойти на запад. Но на запад - Волга. Волгу надо переплыть. В октябре дураков нет через Волгу плавать. А все причалы, пристани, все лодки - под контроль. Мост через Волгу тут один. Железнодорожный. Мост и так под полным контролем. Мост ей не перейти. Еще есть мост железнодорожный под Ульяновском - это сто пятьдесят километров вверх по течению. И мост железнодорожный под Саратовом. Это триста километров вниз по течению. Но все мосты под контролем. Железнодорожным мостом не пройдешь и поездом не проедешь.

ФРИНОВСКИЙ:

- Слышал давно краем уха, что вроде у Гуталина налажена какая-то система железнодорожного движения. Какие-то поезда по каким-то тайным графикам носятся по всей стране. Если она посвящена в эту тайну, если знает какой-то полустанок и время, когда там сталинский поезд останавливается, то подхватят ее и увезут. Все разъезды под контроль? Не плохо бы. Но уж очень страна велика. Надо сообщить Ежову, надо поднимать весь НКВД. Все станции, все аэродромы под контроль. Пусть все телеграфные и телефонные станции ждут, где она объявится. Ее поймают, как только она попытается звонить или телеграмму отправлять.

БОЧАРОВ:

- Езжай в Москву, только Ежову всего не рассказывай. Перепугается, побежит к Гуталину прощения просить. Лучше давай доложим, что банда под предводительством какой-то девки пробивается к Москве. Банду надо обезвредить, для этого поднять все силы НКВД.

ЭПИЗОД 143.

Бочаров в своем кабинете.

БОЧАРОВ диктует:

- В районе Куйбышевского спецучастка НКВД вредителями преднамеренно поврежден железнодорожный путь. На поврежденном участке пути потерпел крушение спецпоезд с опасными преступниками. Некоторым преступникам удалось скрыться. Среди них - особо опасная медвежатница, участница ряда массовых зверских убийств по кличке...

БОЧАРОВ, немного подумав, как бы ее назвать...

- ... Птица Смерти. Приметы: возраст - 19; рост - 157; телосложение - правильное спортивное, некоторый недостаток веса; нос прямой; глаза большие синие; лицо - овал; волосы русые густые; стрижка короткая; одета в мужской костюм черного цвета спортивно-туристического типа; вооружена пистолетом системы Люгер "Парабеллум-08" и немецким охотничьим ножом "Золинген"; исключительно опасна. При встрече - истребить на месте. Докладывать немедленно.

ЭПИЗОД 144.

Кабинет Ежова. Фриновский докладывает. Мы не слышим слов. Но видим реакцию Ежова. Лицо вытягивается.

ЭПИЗОД 145.

ЕЖОВ диктует:

- Начальникам управлений НКВД Ярославской, Костромской, Горьковской, Саратовской, Пензенской, Сталинградской, Пермской, Кировской... ... глаза большие синие, лицо - овал... истребить... Ежов.

(Эти сцены - по нарастающей: сенсация рождается в кабинете Бочарова и стремительно поднимается к вершинам власти).

ЭПИЗОД 146.

Секретарь Сталина Поскребышев подает пачку листов.

ПОСКРЕБЫШЕВ:

- Последний отчет о московских слухах.

СТАЛИН устало, без намерения все это читать (у него своих сейчас забот хватает):

- Что там в этих листах? О чем народ болтает?

ПОСКРЕБЫШЕВ:

- Главный слух: в Сибири объявилась банда. Все убийцы. Все приговорены к смерти. Стреляют, в кого ни попадя. Банда называется "Птица смерти". Во главе - девка невиданной красоты. Глаза большие синие. Банда пробивается к Москве, но НКВД не дремлет: все мосты через Волгу блокированы, все лодки - под контролем, у каждой лодочной станции - засада, на каждой пристани - патрули с собаками.

Поднял товарищ Сталин трубку телефонную.

СТАЛИН:

- Товарищ Ежов, вы что, банду обезвредить не можете?

ЕЖОВ:

- Товарищ Сталин, подняли на ноги все НКВД и армию. Обязательно найдем и истребим на месте. Особые указания даны в отношении атаманши. Уничтожим, товарищ Сталин.

ЭПИЗОД 147.

Плывет Настя в черноте чернильной. Страшно. Плывет Жар-птица, за бревнышко держится. Бревнышко для того, чтобы "Контроль-блок" под воду не тянул. Направление на белый бакен. Бакен путеводной звездой впереди светит. По Волге караваны так и шастают: буксир и на крюке шесть-восемь барж парами. Прошел пассажирский пароход вниз по течению. Музыка гремит. Над волжской волной - "Амурские волны". Но палубы пусты. Наверное, и каюты наполовину пусты. Завершается сезон. Сидит Настя на бакене, только волнами ее качнуло.

А вот буксир шлепает колесами. Скользнула Настя с бакена в воду и на фарватер. Медленно буксир против течения идет, но и ей до средины фарватера плыть. Качают волны ее. Дождик пылью водяной стелется. Баржи груженые, потому низко сидят. Настя хватается за деревянный занозистый борт, перебрасывает груз, взбирается сама. Караван оказался с зерном. Шесть барж парами. Лучшего не придумаешь. Холмы зерна. Брезентами укрыты. Нырнула Жар-птица под брезент. Духота жаркая. Тут меж холмами зерна ложбины должны быть. Точно. Есть ложбины, со всех сторон пшеница, сверху тент брезентовый. Пистолет Настя первым делом от воды отряхнула. Протереть бы, но нечем. Вся одежда килограммами воды пропитана. Одежду выжала, на зерне под тентом разложила. Из ботинок воду вылила и на ноги них. Пусть на ногах сохнут. Иначе покоробятся, потом их на ноги не натянешь. Нагребла себе Настя постель. Гребет, а зерно горячее, солнцем раскаленное, тепла своего еще северной осени не отдавшее. Разлеглась-вытянулась. Зерном себя и засыпала. Дрожит вся. Зубы как у щучки молоденькой клацают. Тянет буксир шесть барж, колесами по воде шлепает. Дождик по тенту накрапывает. Никак Жар-птица не согреется. Ветер крепчает, волны сильнее по бортам лупят. А в зерне хорошо. Понемногу дрожь утихает.

Настя засыпает улыбаясь. А поперек экрана, расплываясь и наползая друг на друга, ее сновидения: Холованов в коридоре клуба, в кабине самолета с белым шарфом на шее, на заводе "Серп и Молот", и она бежит ему навстречу... И тут же грозный Бочаров орет на своих подчиненных: ночью вплавь через Волгу в октябре, чтоб за пароход проходящий цепляться и уходить на север? Такого быть не может!!! И Сталин улыбается: ай, да Жар-птица!

Покачивает баржи на волжской волне. Грохочет дождь по брезенту, как танковая колонна по булыжнику. Настя спит, улыбаясь.

ЭПИЗОД 148.

Светло. Выглянула из-под брезента. Холодно. Сыро. Тошно. Шлепает буксир колесами по воде, словно ямщик нудную песню поет. Волны холодные валят. Ломит всю Настю. Тело огнем горит. Утро. Осторожно спустилась с борта. Ноги в воду.

Только показалось Насте, что зашипела вода. Показалось, что ее, горячую, еще и кипятком ошпарили. Минуту плыла, за корявый деревянный борт держась. И отпустила его. Качнуло Настю на волне. Пошла баржа рядом, пошла, пошла дальше. А Настя Жар-птица поплыла к правому берегу. К оврагам. К оползням. К рощам. К унылым полям.

Ногами отмель почувствовала, встала, долго к берегу брела. Выбралась.

Еще когда плыла к берегу, обломки баржи разглядела. Никого вокруг. Остов баржи в берег врезан и наполовину песком засыпан. Бока просмолены, не сгниют никогда. Лежит разбитая баржа тут лет уже сорок. Значит, и еще столько пролежит. Баржа - ориентир. Легко описать словами: на правом берегу Волги, вверх от Жигулей, под песчаным откосом. Кому надо, найдет. Кому надо, все разбитые баржи на правом берегу Волги перевернет. Вытащила Жар-птица из мешка стропу, поднырнула под киль, завязала конец стропы за обломки руля, вынырнула, вторым концом стропы завязала "Контроль-блок" двойным крестом и швырнула дальше в воду.

Теперь разобраться с остальным имуществом. Сбросить все, что ненужно.

Проверить содержание мешка. Что в нем? Только завернутая в прорезиненый брезент, слегка подмокшая опечатанная папка с карикатурным портретом Сталина. Пистолет на боку. В магазине осталось семь патронов. Второй магазин пуст.

ЭПИЗОД 149.

Настя пробирается местностью нехоженой: мелколесьем, колючими кустарниками, болотами, жгучей осокой. Одно дело - по мостам и дорогам, другое - пахотой, песком, грязью, через откосы и овраги, через орешник и заросли малины, через камни, кочки, бурелом. Ей еще и ориентироваться надо, препятствия обходить, прятаться, на глаза не попадаться. Исцарапаны руки колючками и лицо, шнурки изорваны, ногу из ботинка легче вытащить, чем ботинок из грязи. День и ночь. И еще - день и ночь. Солнце точно луч гиперболоида инженера Гарина. Луч солнца так страшен, что не слепит, а сверлит глаза. Еще в первый день оторвала она край куртки, завязала глаза повязкой, только маленькие дырочки для глаз. Все равно слепит ей глаза словно электросваркой. И болит голова. И тело ватное горит. Но она идет. А солнце свирепствует, как конвоир на расстрельном участке. Никогда в октябре не было такого страшного солнца. Откровенно говоря, и в августе такого не бывало. Потому Настя старается ночами идти. А днями - если только лес впереди. Если нет впереди леса - отдыхает, чтобы всю ночь без остановок идти. И еще день. И еще ночь. Продирается Настя орешником. Бредет кустами. Бредет. Только каждый шаг все труднее достается. Помнит она счет шагам в каждом марафоне, только не помнит, сколько марафонов прошла, не помнит, сколько дней она идет. Перепутались дни и ночи. Потрескались губы, кожа на лице совсем тоненькая. Скулы под тоненькой кожей как каркас проступают. И ребра каркасом. Голод ее не мучит. И жажда не мучит. Удивляется Настя. Сколько энергии отдано продиранию сквозь орешники и малинники, сколько километров пройдено, должен бы голод проявиться. Не проявляется. Ну и хорошо. Чувствует Настя, что с каждый днем она все легче становится. Почти невесомая.

Небольшой привал. Она разговаривает сама с собой: если энергия расходуется и никак не пополняется, то на чем же я дойду до сталинского поезда?

Некоторое время думает, затем решительно: на гордости.

ЭПИЗОД 150.

Бредет. На юг. На юг. На юг.

Идет рощами. Чахлыми перелесками. Идет степью. Ложится, когда кто-то на горизонте появляется. Больше шагов Настя не считает. Решила идти не останавливаясь. Идти, идти, идти. Звенит голова от недосыпа. Знает: остановится - уснет. Потому не останавливается. Бредет. В полубреду она пытается выбросить пистолет. Нет сил его нести. Все остальное она уже выбросила. Трогает рукой кобуру. Делает движение, как бы его выбрасывая. Но он остается в кобуре.

ЭПИЗОД 151.

Мираж пред нею на полмира. Мост. Одним концом в берег упирается. Другим - в горизонт. Разъезд пустынный. По откосу: "Слава Сталину!" Рельсы в осеннем мареве. Припекает солнышко, и плывут рельсы у горизонта. И поезд на плывущих рельсах дрожит и колышется. Желанный поезд. "Главспецремстрой". Потрогала Настя место на бедре, где "Люгер" висел, удивилась: он все еще висит, зараза железная. Как же она с такой тяжестью столько километров? Сама себе удивляется. Понимает Настя, что не настоящий это мост, не настоящий разъезд, не настоящий поезд. Не могла же она, больная, избитая, дойти до магистрали. Не могла. Это сверх человеческих сил. Бредет.

В руки себя взять надо. Так надо идти, чтобы ботинки не цеплялись один за другой. Не цеплялись. Не цеплялись. Очень может быть, что мост и разъезд - вовсе не мираж. Очень может быть, что дошла она. Может, товарищ Сталин прислал "Главспецремстрой" и приказал ждать, и ждать, и ждать. Ее ждать. Только вот в чем проблема: если она добредет до поезда, хватит ли сил по ступенькам вскарабкаться? Не хватит. Что тогда делать? Стучать кулаком по двери. А хватит ли сил стучать? Услышит ли ее кто? Ослабели руки. Это когда-то она в морду могла подвести мастеру Никанору. Теперь руки висят, как крылья у раненой птицы. (Во время всего этого похода то тут, то там возникает мелодия. Одним пальчиком на рояле - "Дунайские волны").

ЭПИЗОД 152.

Не пропадает мираж на горизонте. Стоит "Главспецремстрой" явный, как картиночка. И решила: идти до самого миража. И умереть. В движении. Идет. Пахнет железнодорожный разъезд углем. Пахнут шпалы запахом своим особым. Идет. Идет Настя и понимает, что не мираж это вовсе. Это поезд. Это "Главспецремстрой". И ни какой-либо, а именно тот. "Главспецремстрой-12".

Спотыкается Настя. На колени падает. А ведь решила так ноги переставлять, чтоб ботинок за ботинок не цеплялся. Чтоб не цеплялся. А шажки маленькие совсем.

Нет бы пошире шаги. Не получается. Бредет она и понимает, что мог старший майор государственной безопасности Бочаров у железнодорожного разъезда засаду поставить. Мог. Вот бредет она, уже не прячась, нет сил больше прятаться, вот бредет она из последних сил, спотыкаясь, а они сейчас и выпрыгнут. И захватят ее у самого поезда. Бредет она, не прячется: может, из поезда заметят? Не замечают. А бочаровские тигры в засаде ее, конечно, видят и выскочат... В них и стрельнуть ей будет нечем. Был "Люгер" на боку и семь патронов в нем. Но выбросила Настя "Люгер" Нечем ей теперь отстреливаться. А был бы "Люгер", она бы сейчас в воздух шарахнула, в поезде услышали бы и спасли...

Идет она, руками машет. Идет и кричит. "Не уезжайте", - кричит. Кричит и смеется. Кричит и понимает, что не кричится. Смешно: понимает, что губы спеклись и потрескались. Что и не раскрываются губы ее вовсе. Это ей только кажется, что кричит, а в горле пересохшем крик не рождается. Не видит ее никто. Надо дать сигнал. Надо стрельнуть в воздух. Услышат и подберут ее. Она трогает кобуру, представляет, что достала пистолет, хотя он так в кобуре и остался. Поднимает руку с мнимым пистолетом над собой и нажимает курок. Но выстрела нет. Она смотрит на руку: отчего же нет выстрела? Понимает, что в руку нет пистолета. Вспоминает, что выбросила его. Смеется над собой. Бредет дальше.

Вконец Жар-птица отощала. Как былиночка. Может, и смотрел кто в ее сторону, но сквозь нее только поле ковыльное увидел. И часовой у поезда. И часовой не видит ее. Это ночью часовой бдительным бывает. А тут встал у вагона, развернулся спиной на осеннее солнышко, да и пригрелся. Кто со стороны поля подойти может? Никто не может. Идет Настя, ступни ног горят огнем. Так горят, вроде по угольям идет.

Протянула руку и взяла ручку вагона. Теплая ручка, на солнышке разогрелась. Правое колено на ступеньку. И всем телом вперед. Теперь левую ногу подтянуть и на ступеньку коленями. Теперь правой ногой надо встать на ступеньку. Теперь левой. Круги оранжевые в глазах. Подниматься надо не ногами, а руками за ручки хвататься и тянуться. Правую ногу на вторую ступеньку. Теперь всем телом вперед. Теперь левую ногу поднять на вторую ступень. Ногу вверх. Так. Встала нога на ступень, и прожгло ступню. Теперь правую ногу на третью ступень. И дверь пред нею распахнута. Только тут ее часовой заметил.

ЧАСОВОЙ:

- Кудыть, холера! Тудыть твою! Слязай! Стрялить буду!

И затвором - клац! Но Настя и левой ногой уже в тамбуре. Руками обеими за стенки. Шаг вперед. Еще шаг. Коридор. Шатается коридор. Плывет. В том конце - Холованов. И Сей Сеич. Улыбнулась им Жар-птица, прижалась спиной к стене. И уснула.

Громовым аккордом - "На сопках Манчжурии". По диагонали экрана - офицерский бал. В диком вихре вальса белые кавалергарды с дамами в белоснежных длинных платьях. И тут же в экране - грохот сапог военного парада. Маршируют гитлеровцы. А через них маршируют сталинцы. И парашюты в небе. И Сталин говорит речь. И Гитлер в истерике. И снова гремят сапоги. И снова несутся прекрасные пары. И гремит божественный вальс. И орет Холованов в телефонную трубку...

ХОЛОВАНОВ:

- Гони!!! Гони! Твою мать! Куда гнать!? В Москву гнать! На станцию Кремлевскую!

СЕЙ СЕИЧ наставительно подсказывает:

- И пущай научного профессора к поезду выставят!

ХОЛОВАНОВ в трубку телефона:

- Правительственную по маршруту: графики движения ломать, поезду "Главспецремстрой-12" - "синюю волну".

ЭПИЗОД 153.

Часовой бежит вдоль вагонов. Какая-то проходимка в вагон забралась. Он ее не подстрелил потому, что пуля могла вагон задеть. Теперь бежит чтобы ее изловить, из вагона выбросить. В этот момент поезд внезапно срывается с места. Он вначале не сообразил. А сообразив, несется рядом. Бросает винтовку на тормозную площадку. Уцепившись за ручки, некоторое время бежит рядом, наконец, вскакивает на подножку. На лице матерное выражение: это что же такое происходит? (Тут все должно быть очень смешно).

ЭПИЗОД 154.

Скользит Настя спиною по стенке. Но этого уже не сознает, не помнит.

Бежит к ней Холованов. Бежит к ней Сей Сеич. Слышит она их шаги, и сны видит.

Обрушились на нее сны, которые не досмотрела в пути, на хлебной барже, на расстрельном пункте, в монастыре, в парашютном клубе. Навалились сны тысячетонным обвалом, и она видела их все разом.

Поперек экрана и вперемежку, наплывая друг на друга - Сталин и Ежов, Холованов и Бочаров, парады и войны, демонстрации и расстрелы, поля рисовые и леса кедровые, и пустынный остров, и глубокие воды стеклянно-зеленые. И в водах она тонет.

Сей Сеич распахивает ее ворот, быстро обшаривает: нет ли чего с собою важного. На ней комбинезон изорванный, ботинки сбитые на изорванных шнурках. В мешке что-то завернуто в кусок прорезиненного брезента. Разворачивает. Это опечатанная, подмокшая папка "Гуталин". На широком запыленном ремне - кобура и пистолет "Люгер". Сей Сеич извлекает магазин из рукоятки пистолета, разряжает его и считает патроны.

СЕЙ СЕИЧ:

- Один магазин пуст. Во втором только семь патронов.

ХОЛОВАНОВ:

- Знать, воевала с кем-то наша Жар-птица.

Холованов поднимает ее на руки. Она открывает глаза. И тут же их закрывает. Вот теперь все сны отошли разом, и остался один глубокий и ясный сон: она тонет. Она - в глубине, в прозрачной воде. Она уже утонула. Ее больше нет. А тело ее скользит сквозь толщу воды в бездонную глубину. И зеленая вода превращается в синюю, синяя - в черную. Она медленно уходит вниз, вниз, вниз. Глубже. Глубже. Глубже.

ЭПИЗОД 155.

Поезд набирает немыслимую скорость. Пошли столбы телеграфные за окном мелькать. Да все чаще. Прет "Главспецремстрой", разгоняет все поезда с пути своего. Прет, - только синим огнем светофоры перед ним горят. Только курьерские из Хабаровска и Владивостока на запасных путях жмутся, дорогу уступая.

ЭПИЗОД 156.

Холованов Жар-птицу на руках - в купе свободное. Уснула она сном каким-то подозрительным. Исчерпала Жар-птица силы до самого дна. Душевные и физические. Исчерпала, и нет больше воли жить. Уснула, ничего не сказав, но казалось, что засыпает, прощаясь. Выражение на лице: ничего мне больше не надо. Дошла до вас и все. И конец. И отстаньте. Сон ее - угасающий. Того и гляди, Жар-птица не проснется. Этого Сей Сеич не допустит. Девку до Сталина живую довезти надо и сдать лично в руки. Легко Холованову говорить: ботинки снимай. Как снимать? Шнурки все изорваны, все узелочками завязаны. Не поймешь, где концы. Достал Сей Сеич ножичек заморский и срезал шнурки. Потянул ботинок на себя, она стоном ответила. Осторожнее надо. Ботинки к ногам вроде как прикипели, приварились. Стянул правый ботинок. Теперь носки. Только носков на ней нет. От носков тряпочки изорванные остались. Ноги в кровь истерты, избиты, припеклись тряпочки к ногам. Размачивать надо, иначе не отлепишь, не отскребешь.

СЕЙ СЕИЧ:

- Горячая, как печка мартеновская в металлургическом городе Магнитогорске.

ХОЛОВАНОВ:

- Полотенце вымочить да протереть лицо.

Мечется Жар-птица в бреду, стонет. Товарища Сталина требует. Коснулся Сей Сеич губ ее полотенцем мокрым, она и припала к холодному. Ах, головы деревянные: не сообразили напоить.

СЕЙ СЕИЧ:

- Ну-ка, Дракон, воду неси, да со льдом.

Жадно пьет Жар-птица, проливая воду и захлебываясь.

СЕЙ СЕИЧ:

- Давай, Дракон, девку раздевай. Не тебя этому учить.

Тут не грех еще разок ее голую показать. Только ничего нет в том зазорного, тем более - соблазнительного. Избито тело. Все в жутких синяках и ссадинах. Под глазами черные круги. Губы опухшие, растрескавшиеся, разбитые. Она же из поезда грохочущего прыгала с огромным весом за спиной. И катилась по каменистой насыпи, плыла через Волгу, потом в октябре много дней шла голодная, побитая, больная.

ХОЛОВАНОВ:

- Что же товарищу Сталину докладывать будем? Нашла она Контроль-блок или нет? Украла его? Или уничтожила? Или ничего она не сделала? Если "Контроль-блок" остался в руках Ежова и его ребят, то надо бросать карты: игра проиграна. Если она его уничтожила, то наступило равновесие: Ежов не может взять под контроль системы связи и Сталин не может. В этой ситуации можно проиграть, а можно и выиграть. Может быть и лучшая ситуация: она добыла "Контроль-блок", но боялась его нести с собой и где-то спрятала. Это почти победа: привести ее в чувство и спросить, где блок спрятала...

СЕЙ СЕИЧ:

- Сообрази, Дракон, пришла бы она к поезду, если бы ничего не сделала?

ХОЛОВАНОВ:

- Уж ОНА бы не пришла.

СЕЙ СЕИЧ:

- И я так считаю. Если пришла, значит, что-то она совершила. У нас этого агрегата нет, но уж и у Ежова его точно нет. Пиши шифровку.

ЭПИЗОД 157.

Ночь. Кабинет Сталина. Пришла правительственная. Зашифрована личным сталинским шифром в три каскада. Секретарь товарищ Поскребышев расшифровал два первых каскада, подал Сталину листок и исчез. Снова Сталин один. Достал из сейфа шифровальный блокнот, разобрал текст.

СТАЛИН читает:

- "БЛОК НЕЙТРАЛИЗОВАН ТЧК ДРАКОН ТЧК"

Оторвал Сталин использованный лист шифровального блокнота, поднес спичку. Бумага в шифровальных блокнотах тем хороша, что по составу своему к целлюлозным взрывчатым веществам близка: возгорается легким хлопком, сгорает мгновенно, почти взрывается, и пепла не оставляет. Сгорает бумага шифровальных блокнотов так быстро, что пальцев не обжигает: пых и нет бумажки.

Усмехнулся Сталин веселым дьяволом.

ЭПИЗОД 158.

Прет "Главспецремстрой".

Сей Сеич достает из потайного места орден Ленина, любуется на него с выражением: жаль, у меня такого нет, знать, не заслужил, а она такой награды достойна. Осторожно кладет орден на столик рядом с ней.

СЕЙ СЕИЧ:

- Ну-ка, Дракон, голову ее держи. Сдохнет девка до Москвы. Скелет один от ходьбы остался. Ни виду, ни жирности. Страшнее балерины. Товарищу Сталину показать стыдно. Но мы ее - бульончиком куриным. Не хочет. Морду воротит. Никакой в ней сознательности, а морду все одно воротит, знать, нутро принимать отказывается. А мы ей икорочки. Пользительна икорочка. И питательна. Опять морду воротит. А вы, товарищ Холованов, крепче держите. Крепче. Чтоб не воротила. Вот так. Мы ей икорочки. Во. Понравилось. И еще. Так. Кусается. Глядите, кусается. Как котенок прозаический.

ЭПИЗОД 159.

Длинный черный "Линкольн" с круглыми боками и зеленоватыми стеклами трехдюймовой толщины зашуршал шинами перед величественным гранитным подъездом. Вышел Сталин в серой распахнутой солдатской шинели, в зеленом картузе, взбежал по ступеням и, навалившись, отворил многотонную дверь, которая бесшумно и плавно ему подчинилась.

В ослепительном вестибюле два сержанта-часовых у входа решительно и четко скрестили штыки перед ним. Внезапно появляется Сеня Кукиш в форме лейтенанта государственной безопасности (со знаками различия капитана - одна шпала на петлицах) требовательно протягивает руку:

КУКИШ:

- Вы от кого, товарищ? Ваш пропуск!

Сталин подушечкой указательного пальца с интересом трогает кончик одного штыка: хорошо ли отточен. Мимикой выражает: острые тут штыки, есть еще порох в пороховницах. Медленно поворачивает голову влево и смотрит в глаза сержанту. Дрогнула у того винтовка, отошел штык, открывая дорогу. Повернул Сталин голову вправо и смотрит в глаза другому сержанту. И второй штык дрогнул. И тоже отошел. Тогда Сталин посмотрел в глаза лейтенанту. Смутился Сеня. Потупился. Всем существом своим понял, что это - ОН.

Тяжелый взгляд прошил лейтенанта государственной безопасности насквозь, вспорол его внутренности, как крестьянская рогатина вспарывала брюхо бонапартову солдату. Сеня качнулся, его потянуло навстречу желтым глазам. Потолок скользнул назад, а пол ударил лейтенанта в лицо. Ему повезло: пол ударил его не сверкающим мрамором, но толстым мягким ковром.

Двое со штыками вытянулись струнами и больше не дышали и не моргали.

Сталин с интересом смотрит на тело у своих ног и осторожно его переступает.

СТАЛИН:

- Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности.

ЭПИЗОД 160.

Прет "Главспецремстрой", грохочут под ним мосты, стучат колеса на стыках, Жар-птица в бреду смеется. И Сталина зовет.

Холованов входит в купе.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин! Товарищ Сталин! Я такое про Дракона расскажу... Я такое расскажу... 13 марта... Холованов ей пальчиком показывает: тссс. Оглядывается. Вроде рукой хочет ей рот прикрыть...

Поспешно выходит из купе, Она тянет к нему руку:

- Товарищ Сталин!

Он выскакивает в коридор. Она умолкает.

ЭПИЗОД 161.

По белой мраморной лестнице, по широкому красному ковру Сталин поднялся к бюсту Дзержинского, где вторая пара часовых грохнула прикладами, с особой четкостью выполнив ружейный прием "На караул, по-ефрейторски": винтовки со штыками резко вперед, так же резко назад и вправо. Замерли. Осмотрел их Сталин придирчиво, кивнул одобрительно: хоть какой-то в этом доме порядок; и повернул по широкой лестнице вправо. Рванули оба часовых винтовки влево к плечам, отбросили резко вперед и тут же - назад, снова грохнув прикладами об пол. И застыли. Обернулся Сталин, посмотрел на тех, что у двери. А те замерли изваяниями мраморными. А лейтенант, раскинув руки, лежит. И пока не шевелится.

Качнул Сталин плечом, повторил удивленно: "Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности".

А по коридорам, кабинетам и залам огромного здания как взрывная волна, ломающая стены и двери, расшибающая людей вдребезги, вминающая их в стены и потолки, прокатилась весть: "ОН". И сразу же за первой всесокрушающей волной - вторая: "ТУТ". От архивных и расстрельных подвалов, от подземных кочегарок и крематориев, через стрекочущие телеграфные залы, через начальственные кабинеты, через пыточные камеры и одиночки, через буфеты и рестораны, через бесчисленные лифты и лестницы до прогулочных двориков на самой крыше прокатились две ударные волны и, столкнувшись в единый опрокидывающий гул, вновь прокатились по коридорам и лестницам: "ОН ТУТ". Захлопали двери кабинетов. Затрещали телефоны. Побежали посыльные. Часовые по лестничным клеткам налились суровой решительностью. Надзиратели по тюремным коридорам подтянули ремни, чуть отпущенные по случаю ночи, застегнули верхние пуговки на воротниках, расстегнутые по тому же случаю. Следователи-ночники и подследственные приободрились. Спящие смены караульных во сне засопели, замычали, насторожились, напряглись в готовности проснуться и сорваться по команде: "Крр-раул! В ружье!"

ЭПИЗОД 162.

Два размякших милиционера на площади Дзержинского встрепенулись при виде величественного зрелища: в огромном доме, в котором светилось всего тридцать-сорок окон, вдруг то там, то тут пошли зажигаться окошки по одному, группами и целыми этажами. И осветилось все. (Этот эпизод при нехватке средств можно было бы и пропустить, но при хватке средств могло бы получиться красиво.)

ЭПИЗОД 163.

Сталин растворяет дверь в ослепительный кабинет. Перед ним - пятиметровый портрет: человек в сапогах, в распахнутой солдатской шинели, в зеленом картузе.

СТАЛИН, рассматривая свой портрет, задумчиво:

- Какой большой человек...

Сталин подходит к книжным полкам - ничего интересного: Маркс, Энгельс, Ленин и Сталин. Потому Сталин достает из кармана шинели маленькую книжечку. Это "Полевой устав Красной Армии 1936 года. ПУ36". Не снимая шинели, сел посетитель в кресло наркома, картуз на зеленое сукно положил. Письменный стол Наркома внутренних дел похож на футбольное поле: и цвета зеленого, и размера почти такого же.

Человек в шинели никогда не читал книг с начала. Он раскрывал их на любой странице и читал до тех пор, пока читаемое ему нравилось. И сейчас сверкающим серебряным ножом он разрезал страницу, прочитал первое, что попалось на глаза, усмехнулся, из серебряного стакана в виде футбольного кубка взял толстый красный карандаш с золотыми ребрышками, золотым профилем Спасской башни и золотой же надписью славянской вязью "Кремль" и жирной чертой что-то подчеркнул.

СТАЛИН читает:

- Статья шестая. Внезапность действует ошеломляюще.

ЭПИЗОД 164.

Прет "Главспецремстрой", Сей Сеич за Жар-птицей как за малой неразумной деточкой ухаживает. Главное жар сбить. Так не сбивается. Хоть ты ее простынями мокрыми холодными обкручивай, хоть лед на щеки клади. Одно ей имя Жар-Птица. В натуре. Хорошо, хоть воду пьет. Хорошо, хоть икру принимает. Если понемногу. От икры нутро воды требует, больше пить хочется. Это хорошо, когда чего-то хочется. Когда ничего не хочется, тогда - того.

Холованов проходит по коридору мимо раскрытой двери. В этот момент она, как бы встрепенувшись, тянет руку к нему.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин! Товарищ Сталин!

Холованов рывком проскакивает мимо двери. Она успокаивается.

ЭПИЗОД 165.

Бочаров за столом.

Докладывает майор НКВД:

- Весь левый берег Волги обыскали от Ярославля до Астрахани. Все мосты под контролем, все пристани, все лодки. Не могла она на правый берег уйти. Не могла. Вплавь через Волгу? В октябре? Невозможно.

БОЧАРОВ:

- Если на этом берегу ее нет и на тот она уйти не могла, что из этого следует?

МАЙОР:

- Из этого следует, что утонула.

БОЧАРОВ:

- Я тоже так считаю. Хотя...

ЭПИЗОД 166.

Воровато оглядываясь, Холованов выглядывает в коридор. Убедившись, что Сей Сеича рядом нет, на ципочках идет к тому купе, где находится Жар-Птица.

Осторожно заглядывает. Она реагирует мгновенно.

НАСТЯ:

- Товарищ Сталин, товарищ Сталин! Я вам про Дракона такое расскажу... Три года назад, в феврале...

Холованов в ужасе оглядывается. Старается ей закрыть рот. Всем видом выражает мольбу: не шуми! Настя хохочет в бреду. Пытается ему что-то рассказать, хватает за руку. Он вырывает руку и выскакивает из купе.

Она тянет руку за ним: Товарищ Сталин!

Он пропадает, она успокаивается.

ЭПИЗОД 167.

Стук в дверь.

СТАЛИН:

- Войдите.

ЧЕКИСТ входит, представляется:

- Оперативный дежурный старший майор государственной безопасности Снегирев.

СТАЛИН:

- Товарища Ежова и всех его заместителей срочно вызывайте ко мне.

ЧЕКИСТ:

- Уже вызываю.

СТАЛИН:

- И Наркома связи товарища Бермана.

ЧЕКИСТ:

- Слушаюсь!

ЭПИЗОД 168.

Холованов в своем купе. Зол и мрачен. Перед ним бутылка и пустой стакан. Появляется Сей Сеич с видом: может чайку? Но внезапно обнаруживает вторую пустую бутылку у себя под ногами. Выражение лица: а на него не похоже. С чего бы это он вдруг нагружается?

ЭПИЗОД 169.

ОПЕРАТИВНЫЙ ДЕЖУРНЫЙ НКВД на узле связи:

- Але. Але. Это товарищ Ежов? Не товарищ Ежов? А не подскажете, где? В ЦК? Мы звонили. Нет его в ЦК. В Лефортове на допросе? Мы звонили. Нет его в Лефортове на допросе. В Суханове на допросе? Нет его в Суханове на допросе. На Лубянке? Да что вы мне лапшу на уши вешаете? А я вам откуда звоню? Нет его тут. У любовницы? Нет его у любовницы. У хорошего друга? Ах, вон где. Але. Не у вас ли товарищ Ежов? Что? Будите! А я сказал: будите! Але, товарища Бермана. Нет товарища Бермана? Тоже у хорошего друга? А где, не подскажете? Але. Будите! Товарищ Фриновский? Это вы, товарищ Фриновский? Да. Срочно. Срочно, товарищ Фриновский. Нет. Танками площадь не оцеплена. Нет. Войсками не оцеплена. Один он. Без охраны. Да, без охраны. Повторяю: один. В кабинете товарища Ежова. Да. Ждет.

ЭПИЗОД 170.

Сей Сеич заглядывает в купе Холованова. Ставит на стол красивую бутылку и очень аппетитную закуску. (Создателям фильма в данном эпизоде следует обратить особое внимание на детали. Накрытый стол - гимн кремлевскому распределителю). Холованов кивком благодарит Сей Сеича за проявленную заботу, рукой решительно сдвигает драгоценную закусь, столь же решительно придвигает к себе бутылку. Сей Сеич выходит. Выражение на лице: ах, с чего же это ты, друг, так невесел? Чему это ты так опечалился?

Заходит в купе Жар-Птицы, попаравляет одеяло. На его появление она не реагирует. Он уходит.

ЭПИЗОД 171.

ФРИНОВСКИЙ:

- Разрешите, товарищ Сталин?

СТАЛИН:

- Входите.

ФРИНОВСКИЙ:

- Заместитель Наркома внутренних дел командарм первого ранга Фриновский по вашему при...

СТАЛИН:

- Садитесь, садитесь.

Добр и ласков товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- Мы завершаем очищение страны. Врагов внутренних мы почти всех истребили. Осталась кучка мерзавцев, но их мы тоже добьем. Главное сделано, вы хорошо потрудились на ниве истребления внутренних врагов. Новое вам назначение. А дело истребления внутренних врагов мы уж сами завершим. Теперь главное не это. Теперь на очереди - враги внешние. Потому мы, товарищ Фриновский, с товарищами посоветовались, да и решили перебросить вас на решающий участок. С повышением. Мы решили вас назначить Наркомом военно-морского флота.

ФРИНОВСКИЙ:

- Товарищ Сталин, я никогда не был на боевом корабле.

СТАЛИН:

- Вот и побываете.

ФРИНОВСКИЙ:

- Я не справлюсь, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- Справитесь. Я знаю ваши способности.

Стукнул дежурный в дверь и доложил, вытянувшись:

- Прибыл Нарком связи товарищ Берман.

СТАЛИН:

- Зовите. А вы, товарищ Фриновский, поедете на Тихоокеанский флот, разберетесь с его состоянием, наведете порядок. Только арестов больше не надо. Мы достаточно уже врагов наловили. Некоторых даже отпустить придется. Три вам недели на проверку Тихоокеанского флота, потом надлежит проверить состояние Северного флота, Балтийского и Черноморского.

ФРИНОВСКИЙ:

- Я выезжаю на Тихоокеанский флот сегодня же.

СТАЛИН:

- Нет, нет. Дело срочное. А поездом - десять суток. Полетите самолетом. Вас повезет мой личный пилот товарищ Холованов. Правда, его здесь сейчас нет. Он был в Жигулях. Но уже несется в Москву. Курьерской скоростью. Представляете, какие-то проходимцы хотели воспользоваться системами связи в недостроенном подземном командном пункте в Жигулях, а системы и узлы связи в Москве планировали захватить или просто отключить. Но у меня на этот случай свои системы контроля. У меня для таких ситуаций - особая группа людей, которые умеют анализировать действия вероятного противника, принимать правильные решения, выполнять их быстро и хладнокровно. Я послал в Жигули своего человека. Она работала как чародейка.

ФРИНОВСКИЙ:

- Она?

СТАЛИН:

- Она. У меня есть толковые люди и помимо Холованова. Холованов там был, но отнюдь не он играл главную роль. Простите, товарищ Фриновский, заговорился. Просто я праздную победу и потому много болтаю. Главное, товарищ Фриновский, держать ситуацию под контролем, иметь хороших помощников, которые могли бы работать головами и не болтали бы лишнего. Ваша жизнь для меня и для всей страны имеет сейчас особый смысл, поэтому я вам дам совершенно необычного телохранителя. Товарища Ширманова. Профессионал высшего класса. И вся команда у него того же выбора. Ширманов недавно в Америке гастролировал. Своим искусством удивил даже Холованова. Жаль, о подвигах этого человека ничего сообщить нельзя. Может быть, только лет через пятьдесят какой-нибудь сочинитель бульварный в роман его впишет. Не вдаваясь в подробности... А сейчас товарищ Ширманов отвезет вас на аэродром. Ждите там Холованова и в добрый час.

ФРИНОВСКИЙ:

- Разрешите идти?

СТАЛИН:

- Идите. А Бермана ко мне.

Фриновский выходит из кабинета. Ширманов тут же встречает его ослепительной золотой улыбкой. (Сталин появился один, а уж потом - и вся его команда). Навстречу Фриновскому - Берман. Оба понимают, что влипли, оба прячут взгляды друг от друга.

Входит Берман.

БЕРМАН:

- Товарищ Сталин, народный комиссар связи Советского Союза комиссар государственной безопасности 3 ранга Берман по вашему приказанию прибыл!

СТАЛИН:

- Садитесь, пожалуйста, товарищ Берман. Глубокой ночью я вас потревожил вот по какому случаю. Лег я спать, но не смог уснуть. Не смог уснуть потому, что вдруг подумал, а что если какие-то мерзавцы вдруг вздумают отключить мои телефоны. Без связи нет управления. Потеря связи, означает потерю управления. Эта мысль меня обеспокоила. Решил приехать прямо сюда, в кабинет товарища Ежова. Жаль, что не застал его. Но это ничего. Обойдемся. Я понимаю, что в нашей стране такого не может быть, кто же решиться отключить от связи товарища Сталина? Но все же я решил на всякий случай провести учения на эту тему. Учения начинаются прямо сейчас. Я приказал Наркому обороны товарищу Ворошилову поднять по тревоге семь батальонов связи из состава Московского военного округа, 5-ю тяжелую танковую бригаду и два стрелковых полка из состава 1-й Московской пролетарской стрелковой дивизии. Этими силами я сменил расчеты основных узлов связи и всю охрану, этим обеспечил неприкосновенность основных объектов. Солдатики-операторы будут, конечно, поначалу многое путать, но связь кое-как будет работать, а заговорщикам будет просто не на кого опереться: все люди новые, все незнакомые, все насторожены и выполняют только те приказы, которые поступают лично от меня.

БЕРМАН:

- Угу.

И воротник от горла оттянул, словно душил его тот.

СТАЛИН:

- А вам, товарищ Берман, я уготовил вот какую роль. Вы поедет со мной на мою ближнюю дачу и будет играть роль мерзавца и заговорщика. Я буду над вами судьей. С моей дачи вы будет пытаться руководить захватом узлов и систем связи или попытаться отключить их вовсе. Посмотрим, что у вас, товарищ Берман, получится.

Появляется дежурный. Берман сидит напротив. Еще не ушел.

СТАЛИН:

- Так, где же товарищ Ежов?

ДЕЖУРНЫЙ:

- Товарищ Сталин, товарищ Ежов немного... как бы это... одним словом, немного пьян.

СТАЛИН:

- А вы его будили?

ДЕЖУРНЫЙ:

- Полтора часа разбудить не можем...

СТАЛИН:

- Хорошо. Не будите. А когда проснется, скажите, что какой-то Гуталин передавал привет и хотел поговорить. Срочное дело было...

ЭПИЗОД 172.

Холованов, встрепенувшись, как бы сбрасывает с себя хмель. Снимает сапоги. Достает белый шарф. Примеряется, как шарфом мгновенно накроен рот и нос Жар-Птицы. Воровато выглядывает в коридор. Ночь. В коридоре никого. Феолетовый свет плафонов. Холованов, озираясь, на цыпочках идет по коридору.

В купе Жар-Птицы совсем темно. Она протягивает к нему руку.

НАСТЯ, тихо и радосто:

- Товарищ Сталин...

Холованов наклоняется над ней. Улыбается нехорошей улыбкой. Прикидывает, как он накроет ее лицо шарфом.

СЕЙ СЕИЧ из темного угла:

- Не тревожте ее, товарищ Холованов.

Передернуло Холованова.

ХОЛОВАНОВ:

- Это вы, Сей Сеич?

СЕЙ СЕИЧ:

- Кто ж? Приедем, у товарища Сталина, не постесняюсь, выходной вне очереди попрошу. Измотался с ней. Глаз не сомкнул. Сам не ем, не пью, все ее, тощую, откармливаю.

ХОЛОВАНОВ:

- Так что ж вы, Сей Сеич, сами-то не выпьете? Я вам сейчас.

СЕЙ СЕИЧ:

- Не положено на службе. Вот сдам в Москве дежурство. Так что не извольте беспокоиться. Лучше спать идите, товарищ Холованов. Я уж за ней присмотрю.

И Холованова за плечики, аккуратно из купе выставляет. Здоров Холованов. Но и Сеич не из малокалиберных. Пронеслась за окном платформа, светом залитая.

Блеснул тот свет по коридору, по всем деталям металлическим. Холованов - пилот. Тренирован все изменения обстановки в пятую долю секунды улавливать.

Уловил: еще одна металлическая деталь добавилась - на поясе Сей Сеича здоровенный "Лахти" поблескивает.

ХОЛОВАНОВ:

- Так у тебя тоже "Лахти"? Молодец. С понятием выбрал. А чего это ты его вдруг на себя нацепил?

СЕЙ СЕИЧ:

- А это чтоб самого ценного сталинского разведчка никто случаем не обидел, воспользовавшись беспомощным состоянием.

ХОЛОВАНОВ:

- Ну так я спать, Сей Сеич.

СЕЙ СЕИЧ:

- Спите, товарищ Холованов. Пусть вам снятся счастливые сны.

ЭПИЗОД 173.

Кабинет Бочарова. Он крайне устал, осунувшееся лицо, небритая щетина, взъерошенные волосы, расстегнутый ворот. Он что-то диктует одному чекисту, через его голову кричит указание другому. Третий рядом разбирает какие-то бумаги. Звонит телефон. Третий чекист поднимает трубку и передает ее Бочарову:

- Прямая связь с кабинетом товарища Ежова.

БОЧАРОВ:

- Товарищ Ежов...

СТАЛИН:

- Это не Ежов. Это говорит товарищ Сталин. Гуталин, по-вашему.

БОЧАРОВ:

- Я узнал вас, товарищ Сталин. Какой же вы Гуталин? Вовсе вы не Гуталин. Здравствуйте, товарищ Сталин.

(Эта сцена: или по очереди показывать то говорящего Сталина, то говорящего Бочарова; либо разделить экран надвое - один в Москве, другой в Куйбышеве).

СТАЛИН:

- Доброе утро, товарищ Бочаров. В такую рань я вас беспокою вот по какому вопросу. До меня дошли сведения, что вы никогда во внеслужебной обстановке не встречались с товарищем Ежовым. Так вот, - мы тут с товарищами посоветовались, да и решили вас обоих пригласить к себе в гости.

БОЧАРОВ:

- Спасибо, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- Кроме того, вы никогда во внеслужебной обстановке не встречались с товарищами Берманом и Фриновским. Узнав такое, я всю ночь не спал, сердце за вас болит, все думал, как бы вас всех вместе под одной крышей собрать. В одну компанию. С товарищем Ежовым, Берманом и Фриновским нет проблем. Они все уже к веселью готовятся. Можете по их домашним и служебным телефонам звонить, не ответят: они уже у меня в гостях. Вас только, товарищ Бочаров, и не хватает. Так что приезжайте.

БОЧАРОВ:

- Товарищ Сталин, курьерский "Куйбышев-Москва" ушел час назад, следующий завтра.

СТАЛИН:

- Я знаю, товарищ Бочаров. Поэтому приказал графики ломать, курьерский поезд "Куйбышев-Москва" остановить и вернуть. Он через двадцать три минуты будет у вас в Куйбышеве. У первой платформы. Вам я заказал купе в вагоне-люкс. Начальник станции с билетами ждет. А начальнику милиции Куйбышева я приказал выделить вам автомобиль и все движение в городе на участке от управления НКВД до вокзала блокировать. Самое вам время успеть на наше веселье.

БОЧАРОВ:

- Слушаюсь, товарищ Сталин. Но есть ли повод для веселья?

СТАЛИН:

- Повод есть, товарищ Бочаров. Там у вас на спецучастке проходила практику моя разведчица - Жар-птица. Она выполнила свою задачу. Там у вас на спецучастке она превратилась в настоящую чародейку. Уверен, у Гитлера такой нет. Так вот, мы тут с товарищами посоветовались, да и решили эту самую Жар-птицу чем-нибудь наградить. Только еще не решили, чем именно. Вам как раз представится возможность поздравить Жар-птицу с наградой от имени личного состава Куйбышевского управления НКВД. Кроме того, товарищ Бочаров, у нас есть, о чем с вами потолковать...

ЭПИЗОД 174.

Кабинет Сталина.

СЕЙ СЕИЧ:

- Товарищ Сталин, враги на вас всякие сплетни собирали. Складывали в папку. Она ее достала.

Подает папку Сталину.

СТАЛИН:

- И она не поинтересовалась, что внутри.

СЕЙ СЕИЧ:

- Нет. Папка опечатана печатями Куйбышевского управления НКВД. Печати не тронуты.

СТАЛИН:

- А где Контроль-блок.

СЕЙ СЕИЧ:

- Этого мы не знаем. Она и в бреду тайну хранит.

ЭПИЗОД 175.

СТАЛИН наклонился над Жар-птицей и тихо так:

- Где Контроль-блок?

НАСТЯ смеётся в бреду:

- Нет. Только товарищу Сталину расскажу.

СТАЛИН:

- А я и есть товарищ Сталин.

НАСТЯ, смеясь:

- Нет. Ты не Сталин. Усатый, ну какой из тебя Сталин? Я знаю Сталина.

Взял Сталин ладошку ее горячую в свои руки:

- Поверь мне, я - Сталин.

ЭПИЗОД 176.

Сталин и толстый профессор в белом.

ПРОФЕССОР:

- Товарищ Сталин, наука в данном случае ничего гарантировать не может.

СТАЛИН:

- Ничего?

ПРОФЕССОР:

- Ничего, товарищ Сталин.

СТАЛИН:

- Какая у нас негарантированная наука.

ПРОФЕССОР:

- Товарищ Сталин, тут случай почти исключительный. Все связано с памятью. У каждого человека хорошая память. Но обычный человек использует менее сотой доли своих способностей запоминать. Среди обычных людей встречаются те, кто использует свои способности на половину, на три четверти или больше, но тогда горизонты раздвигаются, и возможности запоминать резко увеличиваются. Чем больше стараемся запомнить, тем легче запомнить. Но это - об обычных людях. А среди обычных людей встречаются феноменальные исключения. В каждом миллионе людей есть три-четыре человека с памятью, поистине выдающейся. Но и это не все. Среди семидесяти-восьмидесяти миллионов людей может встретиться один с памятью, у которой вообще нет предела, нет границ.

СТАЛИН:

- Вы не смогли найти пределов ее памяти?

ПРОФЕССОР:

- Когда она начала работать у нас в монастыре, мы пытались определить пределы ее памяти и не смогли. Не потому, что плохо работали. Эти пределы не сможет найти никто. Их нет. Это случай крайне редкий. Возможно, она одна такая на всю страну. Может быть, есть еще кто-то один. Но по теории вероятности во всей нашей огромной стране сейчас третьего такого человека не должно быть. Люди с такой памятью были в предыдущих поколениях и, возможно, появятся в будущих. И только такие поистине исключительные личности, у которых память беспредельна, иногда впадают в странную болезнь. Иногда от физического и нервного напряжения восприятие обостряется до крайности. Тиканье часов она воспринимает, как удары молота о наковальню у самого уха. Любой самый слабый свет она воспринимает как удар сверхмощного луча прожектора в лицо, то есть как чисто физический удар. Она чувствует запах цветов в соседнем доме. Мы держим ее в совершенно темной комнате при абсолютной звуковой изоляции. Она голодала потому, что запах любой пищи ее душил. Есть надежда, что болезнь пройдет сама. Есть обнадеживающие признаки. Она не приходит в сознание, но температуру удалось сбить. Нам удается ее кормить, и физическое истощение больше не грозит смертью. Мы вносили в ее комнату цветы, и это не причиняло ей боли. Но звуковое и световое восприятие...

СТАЛИН:

- И наука бессильна?

ПРОФЕССОР:

- Люди с такой памятью встречались мировой науке крайне редко. Известные науке случаи можно перечислить по пальцам. Такая болезнь случается только с такими исключительно редкими личностями.

СТАЛИН:

- Но советская наука выше всей мировой буржуазной науки!

ПРОФЕССОР:

- Правильно, товарищ Сталин, но и советской наукой эта странная болезнь не изучена, ей даже не придумали названия, не говоря о разработке методов лечения.

СТАЛИН:

- Что же будет делать советская наука, если такая болезнь случится со мной?

ЭПИЗОД 177.

Она проснулась в большой белой комнате. Окна раскрыты настежь, и потому в комнате холодно. За окном бушует море. Совсем тихо и снова одним пальчиком кто-то где-то за кадром выводит "Дунайские волны". Она укрыта тяжелым мягким одеялом, и потому ей тепло. Рядом с кроватью - тумбочка. На тумбочке орден. Ее орден. Но она слаба и видеть четко не может. Двоится орден. Кажется, что два их рядышком одинаковых. Протянула руку и тронула пальцами. Взяла в руку. Поднесла к глазам. Один орден в руке, а второе изображение осталось на тумбочке. И тогда она протянула руку и взяла другой орден. И долго на него смотрела. Их оказалось два. Два ордена Ленина.

Она опустила ноги на пол и села. Закутавшись одеялом, как шубой.

Интересно, что за окном? Осторожно встала на ноги. Постояла немного. Снова села. До окна ей не дойти. Кружится голова. Легла. Что за море плещет? Балтика? Нет. Не Балтика. За окном качнулась пальмовая ветвь. Значит юг. Значит Черное море. Почему холодно? Наверное, зима. В комнату заглядывает сестра в белой косынке. Испугалась. Удивилась. Убежала. И зашумели в коридоре голоса. Слышно, что идут малой ордой. Множество ног и все в одном коридоре. И все нетерпением гонимы. Растворилась дверь. В двери - огромного роста толстенный профессор. Весь в белом. И ватага его - в белом. У профессора на золотой цепочке пенсне. Поднес пенсне к глазам и долго Настю разглядывал, порог не переступив. И вся его свита Настю из-за спины профессорской разглядывает, из-за плеч профессорских, из-за боков. Улыбнулся профессор. И все улыбнулись. Шагнул профессор. И все шагнули. Подошел профессор, на краешек кровати присел, а все кровать вокруг обступили.

ПРОФЕССОР:

- Ну вот, наша птица ожила. Как самочувствие?

Настя ему только кивнула: хорошее.

ПРОФЕССОР:

- Чудесно. Покажите язык. Так. Хорошо. Скажите "А". Хорошо. Глаза? Хорошо. Через неделю вставать будем.

Легким одобрительным шумом свита ответила.

Обернулся профессор к кому-то за своей спиной.

ПРОФЕССОР:

- Наша советская наука действительно выше всех буржуазных наук. Телеграмму товарищу Сталину.

ЭПИЗОД 178.

Она встала через неделю. (Это надо как-то показать, что не вот так сразу, а через несколько дней. Раньше писали поперек экрана: Прошло 7 дней. Надо придумать нечто такое, чтобы поперек экрана не писать.)

ЭПИЗОД 179.

А еще через неделю, укутанная в меховую летную куртку, бродила по пустынному берегу. Сидит укутанная Настя на берегу. Камушки в воду бросает. Кричат чайки. Стучит море. Тут следует как-то протянуть связь к тому моменту, который уже был. Вот так она тоже сидела на берегу, когда Дракон ее выгнал из команды. Только теперь она повзрослевшая, много хлебнувшая.

Зашуршали камушки позади. Оглянулась. От солнца рукой закрылась. Слепит.

В лучах солнечных стоит огромный человечище. Не разобрать лица. Только пальто кожаное различимо да сапоги ярче солнца.

НАСТЯ:

- Здравствуй, Драконище.

Подхватил он ее на руки. Закружил.

ХОЛОВАНОВ:

- Здравствуй, Жар-птица.

НАСТЯ:

- Отпусти, дурной, даже у советских парашютистов головы иногда кружатся.

Опустил он ее осторожно.

ХОЛОВАНОВ:

- Как ты тут?

НАСТЯ:

- Все в норме, Дракон. Рассказывай.

ХОЛОВАНОВ:

- Что же тебе рассказывать?

НАСТЯ:

- Все рассказывай. Я ничего не знаю.

ХОЛОВАНОВ:

- Все просто. Был заговор. Был. Самый настоящий. В их руках были все системы связи и почти полностью построенный командный пункт в Жигулях. Оттуда можно было управлять не хуже, чем из Москвы. И в Москве очень многое было в их руках. И по провинциям. На товарища Сталина они имели что-то очень серьезное. Настолько серьезное, что могли его совершенно легально на пленуме ЦК партии в чем-то уличить и снять... Они могли арестовать, кого угодно и делали все, что хотели. В их руках уже была почти ничем не ограниченная власть. И был у них "Контроль-блок" - ключ ко всем правительственным, государственным, военным, дипломатическим и всем другим системам связи. Задавлен мятеж. Задавлен до того, как успел вспыхнуть. Бочарова я арестовал. Вот этой рукой ордер предъявлял. Вот этим пистолетом в морду бил. Хорошо - рукояткой в морду. Хорош "Лахти" тем, что тяжел. Как двинешь в рыло, вроде молотком. Одна забота: чтоб не до смерти. Хороший человек Бочаров. Жалко. А как подумаешь, так и хрен с ним. Ежов отстранен от должности Народного комиссара внутренних дел, но пока остается Народным комиссаром водного транспорта.

НАСТЯ:

- Да почему же?

ХОЛОВАНОВ:

- Не спеши. Всему свое время. Товарищ Сталин стратегию и тактику классовой борьбы понимает лучше нас. Помяни мое слово: пройдет месяца два-три и пропадет товарищ Ежов. Никто о нем больше не вспомнит.

НАСТЯ:

- А что с Фриновским?

ХОЛОВАНОВ:

- Фриновский назначен Наркомом военно-морского флота.

НАСТЯ:

- Так он же...

ХОЛОВАНОВ:

- Это повышение, но у нас такое повышение называется: отфутболить на чердак. Фриновского надо было выслать подальше от Москвы, оторвать от корней. Полетал он по Союзу от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей. Больше не летает. Смещен и арестован.

НАСТЯ:

- А Берман?

ХОЛОВАНОВ:

- Товарищ Сталин устроил учения и потребовал от Бермана любыми способами захватить или нейтрализовать системы связи в Москве. Берман с задачей не справился, и тогда товарищ Сталин снял его с поста Наркома связи. Под Новый год его арестовали и судили, скоро расстреляем.

НАСТЯ:

- А "Контроль-блок" нашел товарищ Сталин?

ХОЛОВАНОВ:

- Нашел. За что, думаешь, тебе второй орден?

НАСТЯ:

- Папку с клеветой на товарища Сталина я с собой несла...

ХОЛОВАНОВ:

- И донесла. Товарищ Сталин за это приказал подарить тебе твой сейф любимый. Он теперь в Жигулях. Там, в подземной столице, у тебя теперь свой кабинет и квартира. Тебе по миру шататься, а сейф пусть ждет тебя дома.

НАСТЯ:

- Папки на тебя я все там бросила.

ХОЛОВАНОВ:

- Знаю. Но все прочитала, всё запомнила, всё потом Сталину рассказала.

НАСТЯ, ипугавшись:

- Не может такого быть.

ХОЛОВАНОВ:

- Может. Всё-всё запомнила. Всё доложила.

НАСТЯ:

- Я болтала, а он записывал?

ХОЛОВАНОВ:

- Знаешь, нет. У него есть записная книжка. А еще у него есть коричневая тетрадка, в которую он записывает неизвестно что. Он ее никому не показывает. Но на этот раз он не записывал ни в записную книжку, ни в тетрадку. Он может вполне обходиться без тетрадки и записной книжки: память у него, как у тебя. Может, на всю страну вас двое таких. Ты ему страницу за страницей выкладывала, он сидел и слушал. Как с магнитофона на магнитофон информация переписывалась. Иногда товарищ Сталин меня звал, чтоб и я послушал.

НАСТЯ:

- Ты меня, Дракон, прости. В бреду.

ХОЛОВАНОВ:

- В бреду-то в бреду. Но только ему и рассказала, ни мне, ни докторам рассказывать не стала. Ему ты рассказала потому, что у тебя еще до бреда такое намерение было.

НАСТЯ:

- Правильно, Дракон, было.

ХОЛОВАНОВ:

- Мне в конечном итоге это не повредило. Чем больше он про меня знает, тем легче ему меня контролировать. Тем больше у него ко мне доверия.

НАСТЯ:

- Я это понимала. Потому все запомнила и ему рассказала.

ХОЛОВАНОВ:

- Он тебя за это особо благодарить будет. Это, конечно, не все. Ты раскрыла заговор. Ты вырвала у них "Контроль-блок". Ты спасла всех нас. Я тебе благодарен. Но главное - тебе благодарен товарищ Сталин. Приказал передать: проси, что хочешь.

НАСТЯ, весело, шутя:

- Миллион?

ХОЛОВАНОВ:

- Два. Пять. Десять. Сто.

НАСТЯ:

- А если я хочу все бросить и навсегда уехать в Аргентину или Бразилию?

ХОЛОВАНОВ:

- Он же сказал: все, что хочешь. Вилла в Рио-де-Жанейро с большим бассейном, с видом на океан, с охраной и слугами, яхта под огромными парусами, не любишь длинные черные автомобили, будут длинные белые. И открытый счет в любом банке. Бездонный.

НАСТЯ, поразмыслив:

- Можно подумать?

ХОЛОВАНОВ, смеясь:

- Подумать можно! Даже нужно! Думай!

ЭПИЗОД 180.

Ночь. Она спит. Вдруг просыпается. Крупным планом ее глаза.

И перед ее взором под "Дунайские волны" - морской прибой, пальмы, паруса яхт, белые небоскребы на берегу, роскошные виллы, показ мод каким-то очень богатым людям...

Она встряхивает головой, и тут же под барабанную дробь, под мелодию "Но от тайги до британских морей..." - мощный марш танков через Красную площадь, парашюты в небе, Холованов: головы у советских парашютистов никогда не крутятся... Сталин поднимается из-за стола: мы тут с товарищами посоветовались да и решили наградить нашу парашютистку...

Воинственные мелодии понемногу стихают, на смену им - пальмы, паруса небоскребы...

Она вновь встряхивает головой, отгоняя соблазны. И вновь - "Красная Армия всех сильней!", и танки через площадь, и паровоз проламывает ворота спецучастка, вагоны, кувыркаясь, летят под откос, она бредет к поезду, карабкается по ступеням вагона, Севастьян: Люби людей, и они тебя любить будут. Все в мире на любви стоит. Любовь - золотой ключик, который все сейфы открывает. Её рука поворачивает ключ, и перед нее раскрывается огромный сейф. Это уже не сейф, а вход в сияющий мир. Там, за дверью, смеется Холованов и протягивает ей руку.

Она засыпает, улыбаясь, найдя успокоение. За кадром, затухая - "Дунайские волны" и, растворяясь, - Сталин: мы тут с товарищами посоветовались.. мы тут с товарищами посове... мы тут с това...

ЭПИЗОД 181.

Кадры из пролога: расстрел в дивном лесу. Но это не заключение операции, тут самый разгар действия. По шкафам разберись! Вязателям, круче брать! Так им руки проволокой скручивать, чтоб и стрелять не надо. Чтоб от боли выли!

Стоит Холованов на бугре. В улыбке зубы выскалил. Такая улыбка у собак конвойных бывает. Сапог на пне. Целуйте, сучьи дети! Целуйте.

Целуют. Холованов целующих легонько кончиком сапога в челюсть тычет: у-у псина... С презрением мягким.

Товарищи ежовцы, ваше время ответ держать.

Покорно ежовцы на расстрел идут. С выбитыми зубами, с изорванными лицами, с расплющенными пальцами. Тут мы видим и Бермана, и Фриновского, и Бочарова. Прыгают ежовцы из воронка, на солнышко щурятся, улыбаются, отвыкли от солнышка, спешат: только бы скорее, только бы расстрел не отменили. Многим и не верится, что до смерти дожили. Весна по лесу бушует, а они за три месяца забыли, что бывает весна. Они забыли, что бывает день и солнечный свет. Они забыли свои имена. Они помнят только о том, что бывает в жизни смерть. Смерть, которая дарит покой. Смерть избавляющая. Смерть желанная и недостижимая, как мечта. И сейчас в сладкой надежде на быструю и легкую смерть они, расталкивая друг друга, спешат.

Камера отходит, отводя расстрел на второй план. А на первом плане полевая кухня и деревянные складные столы. Тетя Маша варит сосиски в котле, расставляет тарелки и бутылки по столам. На краю одного стола примостился некто в сером, стенгазету завершает.

НЕКТО В СЕРОМ:

- Тетя Маша, я стенгазету назвал "Сталинский стрелок". Звучит?

ТЕТЯ МАША, отмахиваясь:

- Звучит, звучит. Не мешай.

НЕКТО В СЕРОМ:

- Тетя Маша, послушай: ... уставшие, но довольные...

От расстрельной ямы подходит Ширманов, берет в руки гитару, бринькает, подтягивает струны. А на заднем плане - стрельба.

ШИРМАНОВ:

- Смотр художественной самодеятельности надвигается, а где время на подготовку? Где время, я спрашиваю! Опозоримся!

Настя Жар-птица бродит по лесу, собирает подснежники. Под звук частых одиночных выстрелов. Счастливая с букетом появляется возле тети Маши и Ширманова. Что-то говорит тете Маше.

Подходит Холованов. Он явно только отстрелялся у ямы. Улыбается Насте.

ХОЛОВАНОВ:

- Ну, что, товарищ принцесса, придумала, какую награду просить у товарища Сталина?

НАСТЯ:

- Не надо мне никакой награды. Не надо мне миллионов и яхт. Никуда не хочу уезжать. Для полного счастья мне ничего не надо. Я счастлива.

ХОЛОВАНОВ, с явным сожалением:

- Жаль. Если ничего в награду не просишь, если уезжать от нас не хочешь, значит предстоит тебе пройти и через последний этап...

В этот момент за ее плечом появляется озверевшая рожа Ширманова. Улыбка садиста. Зубы золотые. Он набрасывает на шею петлю из гитарной струны и резко затягивает, одновременно сбивая с ног.

ШИРМАНОВ:

- Самбистка. Так чтоб без фокусов.

Хватает Жар-птица воздух ртом, хватает руками струну, да не хватается струна. И огромный кулак Холованова дробящим ударом сокрушил ее. Повисла Настя на кулаке. Ухватил Ширманов Настю за волосы, и пошел Холованов кулаками молотить, словно куклу тряпочную. Бьет Холованов, отлетает ее лицо то вправо, то влево. Бьет Холованов, а Ширманов-холуй струну затягивает, чтоб не трепыхалась Настя. Бросили в мокрый песок то, что Настей звалось. Холованов за волосы голову ее поднял.

ХОЛОВАНОВ:

- Вспомни, девочка, что за тобою числится. За одного вертухая вышак ломится. А ты, сколько в эшелоне перестреляла? И эшелон блатных на волю выпустила. Согласен, ради спасения власти нашей родной. Но кто сказал, что власть благодарностью платит за служение ей? Запомни до смерти - власть всегда неблагодарна. Ты услугу власти оказала, - но чего стоит услуга, которая уже оказана? Она не стоит ничего. Наоборот, девочка, ты слишком много знаешь, потому опасна. Вот почему власть освобождается от тебя. Закон старый: уйди в смерть, но сломись, уходя. Я тебе подарю легкую. Я добрый. Ты меня знаешь. До свидания. Встретимся в аду. В рай нас с тобой, Жар-птица, не примут. А теперь... теперь целуй мой сапог.

Очень быстро какими-то отрывками повторяется то, что было в прологе. И вдруг медленно-медленно ее голова над могилой и оглушительный выстрел Холованова.

И звенящая тишина... У зрителя ощущение, что фильм кончен. И вдруг...

ЭПИЛОГ

Ее лицо самым крупным планом. Голова забинтована. Глаза закрыты.

Настя открыла глаза. Весь мир перед нею белый. Что это? Это белый потолок. Пахнет госпиталем. Ей хорошо. Так хорошо, что надо рассказать об этом всем, всем, всем. Слов не получилось. Получился вздох. Получился неясный звук. Как обрывок песни из вагонного окна.

Очень медленно поперек экрана обрывками плывут картинки ее жизни: парашютная секция, прыжки, сталинская дача, "Главспецремстрой", монастырь в бесконечном лесу, "Сталинский маршрут", расстрелы, расстрелы, снова "Главспецремстрой" гремит по мостам, снова расстрелы, и ее собственный расстрел. Встрепенулась. Картинки отошли и растворились. Странно. Где же это она? Голову не повернуть. Забинтована голова. А глаза могут смотреть прямо вперед - и видят потолок. А если поднять глаза выше, то виден не только потолок, но и стена, которая позади нее. Вправо - тоже стена. Влево - цветы. Много цветов. Гладиолусы. Всех цветов сразу. А если вниз глаза опустить, то видна белая простыня. Простыню не только видно. Ее можно ощутить на запах и на вкус. Простыня чуть хрустит от прикосновения губ, а пахнет морем. Чуть пахнет горячим утюгом. Но запах утюга не победил запаха моря. Если дальше смотреть - видно одеяло верблюжьей шерсти. Узор затейливый. Цвета яркие. Дальше - спинка кровати.

Больше смотреть нет сил. Лучше закрыть глаза. Хочется пить. Спокойно и тихо произнесла: "пить". Может, не произнесла, а только губами слово обозначила. Но поняли ее.

Губ коснулась трубочка. Ей всего один глоток. Глаза закрыты, но она уже не спит. Почему тут нет запаха теплых трупов? Почему тут другие запахи?

Как лисенок в непонятной ситуации, она тревожно принюхалась. Где же это?

Открыла глаза. Потолок. Уже знакомый. Теперь - глаза вверх, вроде как запрокинув голову назад. Там должна быть стена. Правильно, стена. И вправо должна быть стена. Так оно и есть. А слева - цветы. Именно так - слева цветы.

Глаза вниз - простыня, одеяло, спинка кровати. Рядом - лицо милосердной сестры. И стакан с трубочкой. Голова Насти почему-то забинтована. Над нею склонилась сестра милосердия и улыбается чуть заметной улыбкой. Улыбается и уходит, тихо затворив дверь. У двери - кресло на колесиках. В кресле - Холованов. В больничной пижаме. У кресла - два костыля. Дракон улыбается.

ХОЛОВАНОВ:

- Здравствуй, Жар-птица.

НАСТЯ, совсем тихо:

- Здравствуй, Дракон.

ХОЛОВАНОВ:

- Как ты спала?

Она только закрыла глаза, показывая, что спала хорошо.

ХОЛОВАНОВ:

- Это я тебя расстреливал. Ты мне ногу поломала, а стрелять тебя все равно надо. Никому из своих ребят я этого не доверил: надо было так возле твоего виска стрельнуть, чтоб полное впечатление расстрела было, но чтоб слуховые нервы тебе не повредить. Тебя над ямой согнули, а меня ребята подхватили на руки, поднесли, я и стрельнул. Ты сознание потеряла. И в яму кувыркнулась. Так почти со всеми бывает, кому туфтовый расстрел устраивают. Благо, не высоко падать, и мягко в яме. Профессора мы в кустах держали. Он тебя сразу усыпил. И потом тебя кололи. Чтобы все плохое ушло во сне. Ты долго спала. Много дней. Мы все боялись, что твоя странная болезнь вернется. С обострением чувств. Не вернулась.

Она слабо улыбается.

ХОЛОВАНОВ:

- Хорошо ты меня. Жар-птица, за ногу. Теперь я как зайчик буду прыгать по коридорам. Не знаю, когда снова к летной работе допустят. Там, на расстреле, все боялся, что от боли не смогу стрельнуть правильно. Уже тут, в госпитале, ты спала, а профессор камертончиками возле твоих ушей все звенел. Проверял, реагируешь ли. Успокоил: реагируешь. Ты же хорошо меня слышишь?

Она закрывает глаза и открывает их: хорошо слышу.

ХОЛОВАНОВ:

- У тебя. Жар-птица, вся жизнь впереди такая - ты контролируешь, и тебя контролируют. В производственном процессе, так сказать. Но серия интенсивных проверок завершена. Теперь тебя будут проверять редко и без драматических эффектов. От случая к случаю. Основной контроль ты прошла. Только на практической работе можно проверить человека. Мы проверили тебя в настоящем деле. Результаты обнадеживающие. Ты умеешь работать сама, ты умеешь анализировать, умеешь принимать правильные решения и выполнять их, ты не боишься крови и смерти. Ты не стала целовать сапог... Это всем понравилось. До тебя только одна девочка дошла до этой стадии проверки. До расстрела. Она тоже не целовала сапог. Правда, и не кусалась. Она не выдержала самое последнее испытание: я выстрелил у виска, а она умерла. Разрыв сердца. Такие нам не подходят. Твое сердце выдержало. Такие нам нужны в контроле. Ты нам подходишь, девочка. У нас с тобой впереди много работы. Контроль - дело бесконечное. А сейчас закрой глаза. И забудь все плохое. Счастье - это умение забывать плохое. Пусть тебе снятся счастливые сны.

Хорошо Насте. Понимает, что, может быть, серия интенсивных проверок завершена, она спасена, просто проснулась на несколько сладких мгновений в роскошной палате кремлевского госпиталя, увидела рядом своего Дракона, успокоилась и снова засыпает. А завтра она проснется...

... Но.

Но, может быть, все завершилось совсем по-иному. Может быть, палата кремлевского госпиталя, цветы, сестра милосердия, Дракон в пижаме - все это только привиделось в тот самый момент, когда пуля пробила ее голову. Может быть, в самое последнее мгновенье мимолетным сном ясно и четко увидела Жар-птица себя спасенной и Дракона рядом. Может быть, она его увидела добрым просто потому, что всегда хотела таким видеть.

Радостно ей. И совсем не страшно. Ей не хочется знать, умирает она в куче теплых трупов или просто засыпает среди друзей и цветов. Ей совсем не интересно, убита она по приказу товарища Сталина или спасена по приказу товарища Сталина. Где Холованов? Его все звали Драконом. И она его так звала.

А ведь его зовут Александром. Сашей. Сашенькой. Где он? Может, сейчас он за ее спиной? Может, извлек магазин из пистолетной рукояти, рванул затвор, поднял сектор предохранителя и прячет свой пропахший пороховой гарью "Лахти" в кобуру? Или, может быть, этот большой, сильный человек рядом, может, он у ее кровати? Может быть, Настя засыпает в блаженстве, а ласковый Дракон поправил одеяло и, приложив палец к губам, остановил на пороге толстого профессора в белом: "Тише, товарищ, не разбудите, только уснула".

Интересно Насте, проснется ли она еще раз? И если проснется, то где? С другой стороны, зачем ей это знать? Разве не все равно? Все равно. Ей просто хочется все забыть. Ее неудержимо влечет в сказочную страну, в бесконечный скользящий полет.

Где-то далеко-далеко в волшебном лесу над игривым ручьем - скала. Хрустальный замок на скале, а на самой высокой башне - суровый седой старик. Настя знает его. Это Севастьян. Севастьян-медвежатник. Только он уже не медвежатник. Только он уже не расписан синими картинками. Только он уже бесконечно стар и бесконечно молод. Ветер треплет его длинную лохматую бороду. Сверкнул луч солнца позади, и показалось Насте, что голова его - в золотом сиянии. Вознес он руку над головой и кричит то, что надлежит помнить каждому. Слышит Настя его слова и помнит их.

Над заколдованным лесом, над серебряным озером, над цветами, каких не бывает, гремит его голос: "Люби! Трижды тебе говорю! Люби!"

И хочется Насте улыбаться, но так, чтобы никто не догадался, как она счастлива. И хочется высказать заветное, но так, чтобы, никто не узнал ее тайну. И улыбается Настя совсем незаметно, самым краешком губ, и шепчет так, чтобы никто не услышал: "Люблю".

Последняя правка 20 февраля 2010.

список книг >

новости | В. Суворов | тексты | статьи и интервью | противники и союзники
© Виктор Суворов, info@suvorov.com